Уравнение оптимизма

#однафеминисткасказала


— Смотрю сейчас третий сезон The sinner, там сюжет построен на этих страшноужасных мужских страданиях. Взрослые мужики «смотрят в лицо бездне», «прекращают лгать себе», «не сходят со своего пути» и почему-то это все воплощается сначала в селфхарме, а потом в причинении вреда окружающим. Мужик убил троих и плачет: моя семья меня отвергла! Я им больше не нужен! И глаза голубые — голубые. И чо отвергли, непонятно, хорошего такого. Человек самопознанием занимается, это просто у него момент такой был! Он когда убил, то ожидал голоса свыше, что его бы остановил. А голоса и нету! Так что аля-улю, ебем гусей. Смотрю, придерживаю челюсть.

— Этот жанр ещё Фёдор Михалыч наш разрабатывал. У него Родя Раскольников вот тоже так страдал. Буквально постранично можно страдания разбирать. Комната, видите ли, маленькая была. Я по шагам свои измерила, у меня меньше оказались. И то, где я, а где — мужик, у него шаги больше, значит, комната была больше, чем у меня гостиная. Бельё меняли ему, еду давали, даже убирали у него там. Нет, страдал, что мать денег мало высылает. И вот на этом сюжет построен. Лежит лоб на диване и ноет. А потом за топор — и убивать.

Домашнее насилие тесно связано с интимными отношениями. Кажется, что интимность не сочетается с насилием, однако насилие со стороны партнера базируется именно на интимности, и этот парадокс не находит отражения в социологической теории. Более того, отношения индивидов в социологии рассматриваются сегодня с позиции рациональности, поэтому насилие между ними выглядит случайным, побочным явлением.

Но, по мнению Джеффа Хёрна, только рассматривая парадоксальное сочетание насилия и интимности, можно понять феномен домашнего насилия, которое происходит в контексте сексуальных отношений, заботы о детях, домашнего хозяйства, личных разговоров, общей истории тесной совместной жизни. Насилие существует преимущественно в приватных гетеросексуальных интимных отношениях, которые носят иерархический и эротический характер.

Интимность как межличностное и внутриличностное социальное явление считается позитивным в современной культуре, но что если, спрашивает автор, интимность является неразрывной частью гендеризованных властных отношений, включая глубокое аффективное неравенство? Интимность существует не только в гетеросексуальных отношениях, но именно неравноправие в интимных отношениях способствует гетеросексуальному насилию. При этом интимность и любовь идеологически превозносятся, что размывает различие между насильственными и ненасильственными отношениями, и ценность интимности способствует тому, что некоторые формы гетеросексуального насилия формируются или оправдываются в различных дискурсах: опыт интимности может быть «прочитан» как усиление насилия, в котором задействованы любовь и другие сильные позитивные эмоции.

Как объясняет один из проинтервьюированных автором мужчин, насилие для него было способом удержать спутницу жизни. Отсюда один из способов понять связь интимности и насилия - рассматривать ее как парадоксальную «отчуждающую» интимность (distant intimacy), которая увеличивает дистанцию и вероятность домашнего насилия2. Переплетение насилия и любви формирует парадоксальные практики насилия, которые отражают сексуальное обладание и контроль над партнером.

Домашнее насилие выходит за рамки частного пространства и случается в публичных местах, на улицах, в пабах, клубах и на рабочем месте. В некоторых феминистских исследованиях показана география насилия, и во многих случаях публичные места даже более опасны. Более того, связь между насилием и интимностью усложняется, приобретая транснациональный характер, где также превалирует мужское насилие, и включает угрозы на расстоянии, похищение, секс-трафик, человеческую контрабанду, принудительные браки, виртуальное насилие. С точки зрения автора, необходимо переосмысление транснациональных аспектов насилия и интимности, порождающих новые формы домашнего насилия в рамках межнациональных браков, в отношении различных уязвимых групп населения, в современных корпорациях, преступных организациях. Значительное количество исследований посвящено насилию и миграции, которые проливают свет на «многоаспектное взаимодействие культуры, бедности, законов принимающей страны и политики, других контекстуальных факторов, которые обостряют уязвимость женщин-мигранток для гендерного насилия». Насилие и интимность пересекаются также в ситуации военных конфликтов и других форм коллективного насилия, на фоне распространения неолиберализма и глобального разделения труда, т.е. домашнее насилие наиболее вероятно на фоне общего насилия.


Симонова О.А.
Хёрн Дж. Социологическое значение домашнего насилия: напряжения, парадоксы и следствия

Пока обществом не осознана и не прочувствована цена создания новых человечков (и я не про этап вынашивания и рождения, хотя то тоже такое), и даже табуировано проговаривание того, что производство людей хотя бы минимально приемлимого качества – не просто НЕ БЕСПЛАТНО БЛЯТЬ, а сто́ит вполне определенную цену, которую не принято озвучивать: обмен времени жизни пестующего на пестуемого в пропорции один к одному (причём с соблюдением условий, позволяющих пестующему не поехать кукухой и сохранять человеческое достоинство). И то, что инстинктивный движок – "паприроде" – до некоторой степени обезболивает процесс обмена (что позволяет обществу, а также невовлечённым папашам считать родительсто бесплатным) не отменяет цены.

Но на фоне этого табуированного к проговариванию и осознанию (хотя и всеми тайно понимаемого) вот этот ширящийся поп-психологический нарратив про матерей, которые недодали любви и заботы я воспринимаю скорее как благое знамение, первую пульсацию всеобщего понимания, что женский организм (включая его нервно-психическое оснащение) не вырабатывает безусловную любовь, контейнирование нон-стоп (причём, не только и не столько в адрес деток, сколько в адрес мужика, которому подавай одновременно домработницу, любовницу, музу, инкубатор и психотерапевта, привет неопатриархальным взаимопротиворечивым требованиям). В общем, как знак того, что мы всем табором потихоньку просыпаемся и переползаем из шизо-параноидной в депрессивную позицию.


Мария Березняк

#однафеминисткасказала

Вот-вот, мать не любила, а потом девочка вырастает, вступает в романтические отношения и попадает в беду.

Сейчас молодые девушки угорают по китайскому фэнтези, а-ля Мосян Тунсю, и мне тоже понравилось. Только основная мысль любой из этих книг, что если в твоей жизни было одно дерьмо, смерти родственников, войны, унижение и прочее, то большая любовь всё это обнулит.

Как же так вышло, что у девушек в молодости много проблем и унижения, зато мало денег и возможностей? Как же так вышло, что девушки ищут выход в романтической любви? Как же так вышло, что в отношениях их поджидает беда? Ты чем пуховик набил, спрашивает нас гусь из мема?

Поскольку у меня есть релевантный опыт, то обращусь к нему. Как только моя взрослая жизнь хоть чуть-чуть наладилась, я тут же перестала наделять романтические отношения сверхценностью и повысила планочку. Как только я повысила планочку от шахт Изенгарда до 3 см над уровнем моря, так сразу количество подходящих мне мужчин уменьшилось до статпогрешности из условно-нормальных (которые, в свою очередь, имеют выбор из примерно всех женщин). Как всё это получается, ммм?

И ещё. Я во взрослой жизни добрала очень много вещей, которых не было у меня в детстве. Я не считаю, что если в детстве не было велосипеда, то бентли во взрослом возрасте не поможет. Мой опыт говорит, что даже велосипед поможет. Проблемы начинаются тогда, когда нет возможности купить велосипед, тогда начинаются претензии, что мама виновата. В первую очередь это, конечно, касается нематериальных вещей, но и материальных тоже.

И опять же, мне интересно, как так вышло, что единственный человек, кто будет любить женщину - это её мать, и мать должна её долюбить за весь мир? Я согласна, что ни у какой женщины нет такого количества любви.

Снова несу своё жопоподгорание из моего любимого канала.

Некоторые комментарии просто портал в паблик "ЯЖЕМАТЬ" 😡

Рассуждение в посте было о том, нормально ли психологиням сообщать клиентке о наличии абьюза в её отношениях с мужчиной, если она пришла с другим запросом. Тема поднята очень интересная, и по ней я уже высказалась на месте. Но потом начались сущие безобразия!

У нескольких комментаторок возник вопрос, а куда нести свою травму, если «злобные радфемки» запрещают обсуждать и осуждать «плохих матерей». В любой сложной ситуации ВИНИ МАТЬ! Даже если тема была совсем другая.
Это база патриархата и я в полном ахуе, что увидела это в фем-пространстве от завсегдатаек.

А у меня есть ответ, куда нести эту травму.
К отцам, несите её к отцам, которые уходят по велению левой пятки за сигами, и их больше никто не видит. Отцам, которые не платят алименты. Отцам, которые бьют и насилуют детинь.
Отцам, которые ни разу не приготовили ни одной тарелки каши или супа ребёнке.
Отцам, которые в душе не ебут, в каком классе ребёнка.
Отцам, по вине которых вы и появились на свет, потому что он хотел наследников, и чтобы жена была заперта дома у плиты.

Продолжать можно бесконечно, но суть в том, что неправильно что-то требовать от тех, кто даёт больше чем может в условиях дефицита ресурсов, репродуктивного насилия и давления.

Поэтому повторю как мантру раз и навсегда:

ОТЪЕБИТЕСЬ ОТ МАТЕРЕЙ

Российская школа исходила и исходит из непререкаемой установки: есть высокое, подлинное, настоящее искусство — и есть искусство тривиальное, низкое, неполноценное. При этом признается, что «низкое» искусство годится только для тех, кто не способен, а точнее, не готов воспринимать высокие образцы.

Школьники, заметим, как раз являются неподготовленной и недостаточно образованной частью читательской аудитории. Игнорировать это невозможно, здравый смысл подсказывает, что массовое искусство в силу самой своей природы имеет дело с хорошо проверенными и действенными «моделями» жанров, фабул, пресловутыми «формулами», которые вследствие своей стереотипности, упрощенности предельно удобны для обучения «первоэлементам» искусства слова.

Кроме того, специфика символизации массовой литературы предлагает внятные, хотя, конечно, не исчерпывающие, модели объяснения происходящего в мире. Они рассчитаны на гармонизацию мира, основаны на необходимости в символическом «укрощении» реальности. Содержательная определенность и ценностная устойчивость «жанровых» книг ясны подростку, он быстро усваивает правила, условности жанров, а значит, эффективно воспринимает информацию или хотя бы получает удовольствие от попадания в вымышленный мир, существующий по понятным для него законам.

Таким образом, не называясь массовой, подобная «второсортная» литература встроена в школьное преподавание, и значительная часть текстов в российских программах по литературе в начальной и средней школе (в первую очередь, нравоучительный рассказ, школьная и авантюрная повесть во множестве разновидностей) отвечает всем признакам жанрового искусства с его формульностью и тривиальностью. Эти тексты используются обычно в учебных целях: на них учат пересказывать содержание, отвечать на вопросы о «нравственной проблематике», социальной характеристике героев, «художественных средствах» и т.п. обязательных элементах литературной социализации, принятых в российском образовании.

Здесь, очевидно, возникает вопрос: почему о массовой литературе в школе не говорят как об особой части словесности? Отчего саморефлексивная литературная среда, довольно значительный слой интеллектуалов и интеллигенции, не порвавший с «высокой» культурой, но признающий правомочность существования литературы «низовой», оказываются в противостоянии с охранительной позицией школьного литературоведения? Если исходить из предлагаемого современным искусствознанием представления о том, что массовое искусство — тоже искусство, но специфическое, создаваемое, чтобы читателю нравиться и ему потакать, что читать его не стыдно, но недостаточно только им ограничиваться, то продвинемся дальше, чем если будем от него отворачиваться, лишаясь возможности обсудить, что реально может дать человеку искусство и каким образом ему это удается.

Пока же проблема недостаточности художественного языка выносится за скобки разговора об искусстве в образовательной среде, не давая школьников обсудить критерии «высокого» творчества, попытаться понять, отчего люди не отказываются от такого занятия, как чтение давно написанных объемных романов. Игнорируя массовую литературу, школа демонстрирует как ее неодобрение, так и — одновременно — свое принципиальное нежелание объяснять актуальное, сосредоточиваясь на уже проверенном. Возможно также, что изгнание рефлексии о массовой литературе из школы есть своеобразная форма защиты сообщества преподавателей, по определению, не работающих с «низким», «нечистым». Статус педагога как носителя необходимого «правильного» знания об интерпретации литературы не должен быть подорван проблематизацией аналитических методов интерпретации любых видов текста.


Мария Литовская
Школьное преподавание литературы и его роль
в судьбе российского литературоцентризма

Лишенные материнской заботы, выпускницы детских домов не знают основ построения семьи, не понимают, что такое ответственность за воспитание ребенка, а свойственное им патерналистское сознание распространяется и на отношение к ребенку. Такие матери думают, что если они в детском доме выросли, то и их ребенок вырастет. Учитывая отсутствие опыта жизни в семье, особенно важно готовить их к этой стороне жизни и до выпуска из детского дома, и после него. «Семейная» тема в работе служб постинтернатного сопровождения практически не представлена, основное в ней — жилье, работа, досуг. Хотя создание семьи сразу после выпуска — не первоочередная задача, построение отношений с близким человеком для сирот чрезвычайно актуальный запрос.

Женщины-мигрантки представляют собой массовую и разнородную группу. Для того чтобы они могли получать помощь, важно понимать, кто, откуда и по каким причинам приезжает в российские города. В настоящее время часть из них имеют право на обязательное медицинское страхование, на получение социальных услуг, другие могут надеяться на помощь только по полисам добровольного страхования, третьи избегают любых контактов, так как не имеют регистрации. В системе помощи должно учитываться, что у приезжих есть социокультурные, языковые барьеры, затрудняющие поиск нужной информации, а также коммуникацию с принимающим обществом, есть определенная настороженность, опасения столкнуться с недоброжелательностью со стороны наделенных полномочиями лиц. Поэтому особенно важно, чтобы информация о возможностях и маршрутах получения помощи была им понятной и доступной.


Безрукова О. Н., Самойлова В. А.
«Невидимые» матери: социальный портрет женщин, оставляющих новорожденных детей

Подводя итоги изучения социального портрета матерей с риском отказа от ребенка, отметим, что набор признаков, по которым можно было бы составить обобщенный социальный портрет таких женщин, включает в себя подчас противоположные характеристики.

Это чаще юные женщины, но нередко и зрелые, одинокие и семейные, родившие первого ребенка и многодетные, ведущие асоциальный образ жизни и добропорядочные, сироты и дочери заботливых, но чрезмерно строгих родителей, девушки с низким уровнем культуры или интеллектуальными нарушениями (иногда с ЗПР в анамнезе) и студентки вузов, приезжие и постоянные жительницы, малоимущие и обеспеченные, жительницы городов/мегаполисов и сельской местности. Таким образом, описать какой-то единственный социальный портрет женщины с риском оставления ребенка не представляется возможным. Скорее речь должна идти о галерее образов.

Полученные данные не согласуются со стереотипом, согласно которому отказ от ребенка — результат в основном асоциального образа жизни, половой распущенности, злоупотребления алкоголем и наркотиками. Как отмечали участники фокус-групп и эксперты, любая может быть женщина, из любой категории. Оставление ребенка бывает следствием не только измененного состояния сознания, как при алкогольном или наркотическом опьянении, но и состояния отчаяния, которое испытывает женщина, оказавшаяся в трудной жизненной ситуации. Этиология данного состояния специфична в каждом отдельном случае, но что роднит женщин — так это дефицит ресурсов. Внутренних ресурсов — личностной зрелости, выстроенной системы ценностей, социальной компетентности, здоровья и др. — или внешних — социальной поддержки, поддержки близких, в первую очередь отца ребенка, родителей. Различия мнений сторонников и противников использования бэби-боксов проявляются в том, что действие внешних и/или объективных причин сторонники оценивают как более значимое.

Вместе с тем ключевой вывод исследования состоит в следующем: женщины с риском оставления детей в бэби-боксах находятся в своеобразной «серой» зоне и представляют группу «невидимых» матерей, которые по разным причинам скрывают беременность и боятся обратиться за помощью:

Они боятся засветиться где-то. Это разные женщины, тот слой населения, который вообще ни полиция, ни мы, ни другие не обслуживают. И они боятся обратиться даже к врачу, в общественные организации. И для них должен быть шанс не убить ребенка
(Санкт-Петербург, СЗ).

Региональные различия в структуре социальных групп женщин-отказниц заключаются в том, что в мегаполисе, которым является Санкт-Петербург, такой значимой группой стали женщины-мигрантки, в Уфе на ситуациях отказа от новорожденного сказывается влияние национально-религиозных норм, повышающих риски для родивших внебрачного ребенка, во Владимире, Краснодаре и Перми чаще выделяются группы женщин с недостатком ресурсов — материальной и социальной поддержки, причем если во Владимире акцент делается на де-виантные группы, то в Перми — на внешне благополучные.

Отказ от материнства после рождения ребенка — это не только личная драма для большинства женщин, но и показатель состояния социального, нравственного, духовного здоровья общества, степени успешности социальной политики государства, а также способности профессионального сообщества, включая управленцев и специалистов, создать систему эффективной помогающей практики. Основной акцент, на наш взгляд, должен быть сделан на раннюю профилактику с учетом специфических особенностей разных целевых групп.

В России развитие эмпирических исследований права сдерживается дефицитом доступных источников дезагрегированных данных, то есть данных, представлен­ных на уровне отдельного юридического кейса, не сгруппированных по каким­либо основаниям.

В отличие от западных стран, Россия находится в уникальной ситуа­ции, при которой ведомства собирают большое количество информации о пра­воприменении, однако ученые почти не имеют к ним доступа. Из этой ситуации есть исключение — публикуемые российскими судами тексты су­дебных актов, в том числе судебных приговоров, которые в соответствующей ака­демической дискуссии не раз упоминались как потенциальный источник эмпири­ческих данных.

Хотя приговоры в России публикуются уже более десяти лет, а на портале государственной автоматизированной системы «Правосудие» (далее — ГАС «Пра­восудие») есть доступ к нескольким миллионам приговоров, практика привлече­ния их как источника информации все еще редка: до сих пор есть лишь несколь­ко примеров исследований, в которых ученые 2, журналисты или сотрудники НКО в своих выводах опираются на анализ текстов приговоров.

<...>

Исследователи К. Лофтин и Д. Макдауэлл выделяют шесть ключевых недостатков официальной статистики. В

Во-­пер­вых, у разных ведомств разные алгоритмы учета, что нередко делает данные не­сопоставимыми между собой.
Во-­вторых, жители не всегда обращаются в по­лицию и другие органы, что оставляет большое количество неучтенных случаев.
В-­третьих, полиция может регистрировать не все преступления по разным причи­нам — от перегруженности или ненамеренного игнорирования жалоб до стремле­ния сохранить хорошую статистику, что имеет место и в России.
В-­четвертых, официальные данные часто содержат пропуски или же не публику­ются целиком. В­пятых, многие ведомства не регистрируют важную для ученых информацию, например национальность и образование преступника и жертвы.

Наконец, искажения могут быть связаны с тем, что ведомственная статистика — политически важная информация, которая говорит об эффективности работы системы правоприменения. Исследования показывают, что некоторая информа­ция может быть недоступной ученым из­за нежелания ведомств предоставлять ее, даже если официально такая обязанность у них есть. Более того, факт непредоставления ведомством информации не является случайным и может быть связан с качеством правоприменения в том или ином регионе или с организационными факторами работы внутри конкретного ведомства


Жучкова С. В., Девятников В. Ю., Казун А. П., Белов М. Д., Сидорова О. И.
Тексты судебных приговоров как источник данных для эмпирических исследований права в России

Пушкарева Н.Л.
«Не женское дело»? К проблеме традиций и преемственности поколений в семьях российских женщин-ученых.

Профессор Т. М. Бирштейн — главный научный сотрудник Лаборатории теории и математического моделирования полимерных систем в Институте высокомолекулярных соединений РАН — так ответила на вопрос «Как бы вы расценили попытку кого-то из детей уйти в гуманитарную область?»:

Если это интересно — почему нет? Каждый должен заниматься тем, что ему по душе» Но «по душе» сейчас научной молодежи по большей мере то, что хорошо оплачивается. Жертвование чем-либо во имя науки не оправдано в их глазах.

Немолодая состоявшаяся женщина-ученая, отвечая на вопросы и излагая свою судьбу в виде структурированной и линейной научной агиографии, заметила:

Дети не пошли по моим стопам. ‹…› Дочь Аделя закончила химфак БГУ, но по специальности не трудится, и я этому очень рада. Все-таки это неженское дело.

Коллеги-одногодки и просто женщины того же поколения научных работниц подтверждают это без восторга:

«…это сегодня наша боль, мы теряем столько молодых умов».

В начале 2000-х годов абсолютное большинство (90%) получивших высшее образование женщин уже не видело ничего плохого в том, чтобы не искать способы самореализации в профессии, и готовы были зависеть от мужа и даже «хоть от кого» (но зависеть). Во Франции эта цифра была тогда в два раза меньше (50%), в США — всего 15%.

Однако именно в России женщине с высшим образованием, а зачастую и научной степенью прямой дорогой стала дорога в несамостоятельность. Низкая зарплата и высокая сложность труда — главные «минусы» профессии научного работника, отсюда и вывод, который делается внучками женщин-ученых, создававших научные направления в 1950–1960-х годах: лучше зависеть, чем пахать, быть на иждивении, чтобы не жертвовать собой во имя науки, поскольку — как показал опыт прежнего поколения и общие идейные установки века нынешнего (с призывом «Назад, в семью!») — такую жертву никто не заметит.

Сравним этот вывод с биографическим рассказом женщины-ученой старшего возраста:

В минуты тоски по годовалому малышу, которого я была вынуждена оставить на попечение мамы, я брала в руки маечку сына и, вдыхая его запах, начинала плакать. Соседка по комнате всегда находила слова для утешения: «Когда ваш сын вырастет, он будет гордиться своей мамой-ученым», — говорила она. Нам казалось, что мы — лицо нации, нашей науки, хотели быть первыми.

Современная же научная молодежь рассуждает по-иному:

…больших успехов и нормальной зарплаты можно добиться только будучи вовлеченным в деятельность полностью, без выходных и праздников. Мужчина способен себе это позволить ‹…›, тогда как женщина, как правило, отдает предпочтение семье

(Елена Масталыгина, 29 лет, кандидат химических наук.

Есть и другие рассказы (но их меньше), в которых старшее поколение возлагает на самых младших в семье девочек немалые надежды именно в аспекте продолжения научной традиции:

Дочь — врач-кардиолог ‹…›. Вся надежда на внучку. Мне кажется, что внучке не безынтересно бывать в лаборатории. Ребенок провел уже первые научные эксперименты и выступил с докладом на школьной конференции. ‹…› Несмотря на то, что наши дети не избрали науку способом существования, они хорошо усвоили, что если ты будешь не безразличен к тому делу, которое делаешь, то все получится. Люби делать то, что ты должен делать…

Вообще же престиж научной деятельности в мужском сообществе выше, чем в современном женском. И чем выше уровень образования опрошенных, тем реже они хотели бы видеть своих дочерей учеными. Опрос десятилетней давности (2014 г.) показал, что только 32% россиян были бы рады, если бы их сын или дочь решили стать научными работниками. А многие бы совсем не обрадовались такому выбору: ученые — люди «чудаковатые», их работа кажется 63% опрошенных «скучной», 50% считают ее «опасной», а жизнь — «лишенной развлечений» (50% ответивших). Да и доказывать свою профпригодность, «когда мужчина, твой ровесник и равный тебе по статусу ‹…›, сразу воспринимается как эксперт», а «мне нужно приложить некоторые усилия к тому, чтобы меня услышали» (Екатерина Орел, 37 лет, искусствовед, как-то не очень хочется.

Третье поколение женщин-ученых, рожденных после 1972 г. (дочери и даже внучки тех, кто чувствовал себя в науке первопроходцами), — как обнаружили опросы, хотят отдавать жизнь служению науке далеко не с тем энтузиазмом, что первое и второе поколения. Их культура более модернизирована и более прагматична. Сильно изменился стиль жизни научного работника.

«Очень много времени уходит на оформление бумаг, написание научных статей. Раньше я и не думала, что на это будет уходить больше половины моего времени», — призналась молодая кандидат химических наук Мария Боровкова (сотрудница Университета ИТМО).

В одном из биографических нарративов родители-ученые, так и не сумевшие добиться того, чтобы их дочери и внучки пошли по их стопам (хотя для них они собирали уникальные домашние библиотеки), названы «чтецами неразрезанных книг»:

…сейчас Ал. Ал. ‹…› — заслуженный профессор и завкафедрой. ‹…› «Вот, — сокрушается он, — и библиотеку некому оставить. ‹…› А как жаль, замечательная была здесь научная школа, научная традиция». Он взял ‹…› большой кухонный ножик и пошёл в гостиную, разрезать сдвоенные страницы никогда никем за все сто лет не читанной книги.

Респондентки, рожденные в 1980-е годы и позже, выполнившие семейный проект (высшее образование, аспирантура, защита кандидатской), значительно отличаются по своим жизненным историям от матерей. Те были всецело ориентированы на то, чтобы быть не хуже братьев-мужчин или просто сверстников-мужчин

«Он пытался развить мои способности, потому что он мечтал иметь сына, а родилась дочка, и вот он пытался во мне развить мужские какие-то навыки, чтобы ему со мной было интересно»

Эти же часто упрекают родительниц в том, что их воспитали недостаточно женственными:

Мама мне говорила: «Учись гладить рубашки — в жизни пригодится!» И от нее же я слышала глубоко меня уязвлявшие высказывания типа: «Если б вы были мальчики!» Вот были бы сыновья — они бы нас и на даче там, и отвезли-привезли, а вот вы, деви́цы… Так что вся моя сознательная жизнь — это доказательство, что я не хуже, чем если б я была мальчиком. А сейчас у меня две дочери — уже они мне читают морали, что я их воспитывала недостаточно женственными...

Для многих представительниц младшего поколения научных работниц при выборе стези все так же важно иметь ежедневное общение с интеллектуалами на работе, поскольку «критерием успешности являются деньги, а назвать науку прибыльной сферой язык не поворачивается» (Елена Масталыгина, 29 лет, кандидат химических наук.


Пушкарева Н.Л.
«Не женское дело»? К проблеме традиций и преемственности поколений в семьях российских женщин-ученых.

С сокращением числа энтузиасток, готовых жертвовать всем ради науки, в российских НИИ в 1965–1985 гг. появилось множество случайных людей. В этом не было уникальности; аналогичная ситуация сложилась и в Европе, и в США: в научную область хлынул поток молодежи, родившейся уже после войны и не готовившей себя «к долгому и трудному пути». В поколении «шестидесятниц» можно найти не менее двух основных мотивов не уходить из этой профессиональной сферы.

Во-первых, это мотив «психологического дохода» (моральной компенсации материальных трудностей радостью общения с интеллектуалами, возможностью внутреннего роста, самоуважения).
Во-вторых — мотив понимаемой материальной перспективы (медленного, но все же роста благополучия и увеличения окладов и зарплат).

Неотъемлемой частью академического быта, по воспоминаниям представительниц второго научного поколения, был коллективизм. Практически все, говоря о своей жизни в 1960-е и позже, вспоминают о совместных турпоходах, участии в демонстрациях, встрече космонавтов, о выездах на природу. В 1970-е к этому добавились совместные празднования государственных праздников, подготовка к ним капустников, «конкурсов пирогов». 1980-е характеризуются как годы встреч с деятелями искусства и литературы (особенно гонимыми и непризнанными официальной властью). Эти черты в стиле досуга сотрудников академических учреждений выглядели привлекательными, друзья из других сфер и профессий приходили на такие встречи, завязывались знакомства на всю жизнь.

<...>

И все же не гендерные и тем более не национальные барьеры были главной отличительной чертой этого поколения женщин-ученых. О другой, действительно главной черте точнее всех высказалась профессор-филолог, сравнив своих ровесниц с современной научной молодежью, весьма прагматично настроенной:

Люди нашего поколения — и мы, выпускники 1960 года, в их числе, — ‹…› были, конечно, идеалистами и мечтателями. Мы были воспитаны на высоких нравственных идеалах и потому были склонны идеализировать действительность. Этот идеализм не позволил нам приспособиться к разительно изменившимся в последние десятилетия обстоятельствам жизни,

— т. е. не позволил остаться все теми же — ценящими любое участие в своей судьбе, нетребовательными и жертвенными.

Вспоминая о своем приезде в «родное институтское гнездо» после долгого перерыва, когда-то работавшая в московском академическом институте, а ныне живущая далеко от столицы профессор-физик благодарно отметила (как о чем-то необязательном, как о подарке и проявлении внимания к ней): «В Физпроблемах мне немедленно выдали связку ключей, пропуск “Вниз”, выделили ежедневный паек (командированным его обычно не давали), оставшийся в Москве от старой дружбы Института с гастрономом “Спутник”», также она отметила доступ к компьютеру и электронной почте.

Удобные условия работы это поколение женщин-ученых считало неожиданным подарком, а не нормой, особое отношение к себе со стороны коллег-ровесников оценивалось ими как акт внимания «скромного Рыцарского Ордена Института» (поскольку ни о какой теме домогательств и речи не могло быть в разговорах того времени).

Анализируемся генерация женщин-ученых доказала, что семейные межпоколенные трансферты (в том числе переданная следующему поколению мысль о необходимости не просто высшего образования, но именно научного пути в будущем) явили собой овеществленную форму общественного сознания, развитие которой содействовало интеграции — на базе включения в обиход, в «привычное» — ряда важных идейных концептов и принципов: приоритета «не личного», ответственности перед будущим, социального оптимизма.

Это далеко не всегда нравится младшим, вошедшим в науку и преподавание в 2010-е годы: «Россия — страна с прочно засевшей традицией возрастной иерархии: тот, кто старше, априори умнее и опытнее, а значит, и право имеет большее. Меня с самого детства возмущало вот это…», — посетовала молодая исследовательница Дарья Вьюгина (26 лет, медиаменеджмент).

В России женщины-ученые первого, старшего, поколения, рожденные до начала 1950-х, были воспитаны еще раннесоветскими призывами женщин в науку. В 1920–1930-е годы академические кадры из народа (и в том числе женские) были идеей фикс организаторов новой науки, решительно отказавшихся от трудоустройства выпускниц Бестужевских курсов и европейских университетов (для них по большей мере были уготованы
обслуживающие должности хранительниц, библиотекарш и т. п.).

Женщины старшего советского научного поколения выучились в послевоенное десятилетие и вступили в науку в момент ее востребованности, «когда зарплаты были большими». Свое положение в профессиональном поле они воспринимали в начале XXI в. (когда мы начали сбор воспоминаний) как стабильное, зависящее от их собственных усилий, а не от контекста, не от внешних обстоятельств. Рационально понимаемая стабильность рождена их собственным сопоставлением возможностей и ограничений профессионального, материального, личностного и статусного порядков, причем ограничений, ими успешно преодоленных (это доктора наук или, в редких случаях, члены-корреспонденты РАН).

Их рассказы о себе подтверждают: они не изменили профессии в 1980–1990-е годы, когда многие мужчины ушли из науки в бизнес и иные области, отказываясь от нищенской зарплаты в РАН. Размышляя о своем жизненном пути, они говорят о том, что им повезло «рано заявить о своей самостоятельности», иметь счастье близкого общения с ныне уже легендарным поколением ученых, родившихся до 1917 г. и сформировавшихся в годы первого советского призыва в Науку.

Для многих это поколение старших было образцовым, они и не считали возможным для себя с ним разрывать. Немалое число ученых из этого поколения имеют опыт социальной мобильности (родились в семьях, где
родители не имели высшего образования, жили вдалеке от столичной и университетской науки, но хотели стать ее частью, как замечено некоторыми внимательными наблюдателями. В известной мере старшее поколение женщин-ученых — «поколение иллюзий»; если в Западной Европе это ниспровергательницы старых устоев, участницы революции 1968 г., то у нас в России — те, кто был воспитан в духе ожидания лучшего (если не построения коммунизма, то приближения к более справедливому обществу), готовности жертвовать собой во имя него.

Подтверждением схожести взглядов того поколения могут служить фильмы об ученых времен хрущевской оттепели и раннего застоя, т. е. 1960–1970-х годов: «Девять дней одного года» (1961), «Иду на грозу» (1965), «Укрощение огня» (1971), «Открытая книга» (1973). «Удивительно, как на всех фотографиях, без исключения, отобразились приметы пятидесятых: выражения лиц, исполненные светлых надежд, характерные прически, вышитые блузочки, отложные воротнички, спортивные костюмы, мол, достаточно ребячества, мы без пяти минут специалисты своего дела».

Некоторые из женщин-ученых того времени совершили подвиг, сумев и детей воспитать, и сделать громадный рывок в науке — создать собственные научные направления, защитить две диссертации, а подчас и достигнуть уровня членов-корреспондентов РАН.

В 20 метрах, разгороженных на две клетушки, на аспирантскую стипендию и зарплату инженера ‹…› жили с двумя дочерьми и няней, которая всякий раз оказывалась временной. Это была откровенная нищета. Можно лишь поражаться ‹…› тому, что эти условия не исказили ее характер, где доминантой оставалась ‹…› готовность в своих изысканиях идти до конца, чего бы это ни стоило,

— размышляла об академике, экономисте Т. И. Заславской (родившей дочерей в 1953 и 1955 гг.) ее коллега-филолог.

Второе поколение женщин-ученых (1950-х — начала 1960-х годов рождения) — это в значительном числе те, кого их матери хотели видеть именно учеными. Эти матери — научные работницы — вспоминают, что вслед за эпохой политической оттепели пришли времена застоя, о которых сами они говорят не без иронии и приводят бытовавшее тогда выражение «В науку пошел середняк» (парафраз известного выражения из «Краткого курса истории ВКП(б)» о 1929 г. «В колхозы пошел середняк»).

#однафеминисткасказала


Не понимаю возмущения «феминистки нам запрещают заниматься болезненными и неприятными сексуализированными практиками».

То, что другие люди критично относятся к вашим привычкам ранит вас так сильно, что разрушает? Но тогда это надо нести к психотерапевтке, причем срочно.

Феминизм в том числе про то, чтобы рассматривать общепринятые, казалось бы, вещи через фем-оптику.
Анальный секс, удушения, горловой минет, БДСМ, унижения и избиения — все это вредит как женской психике, так и ее телу и представляет прямую опасность для здоровья.

Всем понятно, что привычка возбуждаться от таких практик является глубоко встроенной и изменить это трудно и не факт, что нужно.
Но феминистки не будут объявлять эти практики общеприемлемыми, безопасными и поддерживать их нормализацию.

Если от критического поста о таких практиках и комментариев вы ощущаете, что лично вас шеймят — сочувствую, но это не так. Мы говорим о сексуальных практиках и их применении, а не о вашем личном сексе. Для конструктивных дискуссий любого рода требуется умение разделять общее и частное и перестать видеть в критике явления критику конкретно вашей личности.

Всем наплевать, что вы делаете в своей койке и не койке. Но не надо ожидать, что феминистки будут защищать нормализацию практик, которые вредят женщинам.

То, что БДСМ - это доминация, садомазохизм и мазохизм уже должно было бы навести на мысль, что все это не про секс, а про власть и вся эта якобы безопасная фемдомность является отражением и воспроизведением культуры насилия.

Возбуждение от унижения партнёра возможно только в той культуре, которая использует секс как инструмент для реализации мании власти и контроля.

Конфронтации вызывают напряженность и страх, которые препятствуют совершению реального насилия; эмоциональная напряженность разрешается насильственной атакой только при наличии слабой жертвы либо в тех случаях, где у конфликта имеются страховочные «костыли» в виде поддержки публики, что позволяет превратить его в постановочный поединок, который ведется в пределах социально устанавливаемых ограничений.

<...>

Пафос теории Коллинза состоит в идее, что насилие идет вразрез с природой взаимодействия и поэтому дается индивидам трудно, а не легко. Тезис этот, однако, не обходится без исключений и уточнений. Коллинз вынужден признать существование так называемой «элиты насилия» — понятие, опять же, привнесенное в качестве готовой категории, нежели выращенное из эмпирических наблюдений. Коллинз признает, но еще не проблематизирует этот аспект в рамках этой книги, однако возвращается к нему в двух последующих: «Харизма» (2020) и «Взрывной конфликт» (2022).

Далее, говоря о ситуациях, в которых условные «обычные люди» преодолевают затруднения в реализации насилия, Коллинз старательно демонстрирует, что в большинстве своем насилие протекает чрезвычайно стремительно и без значительных последствий, потому что, как правило, осуществляется неумело или остается в рамках социального порядка, принимая разнообразные формы вроде бахвальства, демонстрационного жеста и проч. Как соотносится это с историческими свидетельствами и корпусом научной литературы о пытках, геноциде и проч., Коллинз не утруждается прояснить.

Безусловно, эта книга богата любопытными фактами и ценными наблюдениями, что делает ее востребованной в широком кругу читателей, однако в стремлении постичь эту работу как цельную микросоциологическую теорию насилия стоит не поддаваться уверенному стилю Коллинза и оставить за собой право на интерпретацию и объяснение происходящего у нас на глазах.


Полина Чудина
Мимикрия под микросоциологию. Рецензия на книгу: Коллинз Р. (2025) Насилие. Микросоциологическая теория

В этом году на русском языке вышел солидный труд американского социолога Рэндалла Коллинза «Насилие: Микросоциологическая теория» (Violence: A Micro-sociological Theory) в отличном переводе Николая Проценко. Поскольку с момента первой публикации в 2008 году книга именитого автора получила уже множество рецензий в лучших международных социологических журналах, включая American Sociological Review, всестороннее внимание и популяризацию в работе других авторов, а также признание в виде премии Американской социологической ассоциации в 2011 году и, более того, содержательное продолжение в следующих книгах Коллинза «Харизма. Микросоциология власти и влияния» (Collins 2020) и «Взрывной конфликт: Временная динамика насилия» (Collins 2022), теперь о ней невозможно писать вне контекста того, «что было дальше».

<...>

Коллинз утверждает, что насилие случается редко и совершается утверждении содержатся сразу два допущения, заслуживающих последовательного и скрупулезного обоснования в анализе. Как объясняет автор, преодоление состояния конфронтации требует дисбаланса эмоциональной энергии (или, по-другому, «асимметрии вовлеченности») между взаимодействующими сторонами. Для малочисленного круга людей, осуществляющих насилие профессионально и не ввиду личных мотивов, дополнительно работают более специфические механизмы, которые Коллинз затрагивает в Главе X («Элита насилия») а для условного большинства он описывает два основных сценария того, чем оборачивается дисбаланс эмоциональной энергии: «наступательная паника» и «нападение на слабого». Первый характерен для тех, кто в большей степени эмоционален и стремительно атакует, поддавшись импульсу. Второй сценарий разворачивается при оценке сил самими участниками как неравных: толпа на одного, взрослый против ребенка и тому подобное. В обоих случаях ключевую роль играет успешное доминирование в пространстве эмоционального внимания агрессора над жертвой. Это достигается вербальными средствами вроде пререканий и бахвальства, причем «слабая» сторона тоже вносит свой вклад, поддаваясь «нытью». Вообще сложно не заметить, как просто — и оттого спорно — Коллинз работает с понятиями «жертвы» и «виктимности»:

Те, кто совершает насилие, чем-то напоминают легендарных вампиров, которым придает поддержку кровь их жертв. Однако вампир от насилия получает кровь, необходимую ему для того, чтобы остаться в живых не потому, что его жертвы — здоровые существа. Он проникает в их вены именно потому, что они являются социально слабыми. Эта метафора одновременно является и шокирующей, и неточной. Перед нами интеракционный симбиоз: тот, кто стал специалистом по насилию, обнаруживает нишу, где наживу может приносить чья-то слабость во взаимодействии.

Если же баланс удерживается, то состояние напряженности/страха сходит на нет во взаимной перепалке, которая, как считает Коллинз, заменяет насильственные действия. В противном случае, то есть по факту реализации насилия, агрессор получает дополнительный прилив энергии, который может ввести его в «туннель насилия». В ряде случаев, которые Коллинз объединяет в главу «Насилие как забава и развлечение», «туннель» превращается в «моральные каникулы».

Также Коллинз рассматривает эффекты, которые производит «аудитория», то есть наблюдатели и свидетели конфронтации: они могут либо вносить свой вклад в эскалацию насилия, подбадривая и поддерживая эмоциональный заряд действующих лиц, либо, наоборот, препятствовать его реализации, удерживая оппонентов в рамках «нормального» социального взаимодействия, в том числе переводя конфронтацию в форму «постановочного насилия», в частности поединка.

Подробное последовательное описание категорий анализа Коллинза приводится в другой свежей рецензии на книгу (Малахов 2025), а квинтэссенция его теории — такая:

Во времена Второго интернационала, в 1907 году, Август Бебель развил социалистический анализ угнетения женщин, начатый в «Происхождении семьи» Энгельса, после чего Коммунистическая партия официально выразила поддержку суфражисткам. Анализ Бебеля в первую очередь стремился ассимилировать женщин в экономике, созданной для мужчин без учета специфики женского труда (неоплачиваемый домашний труд, следующий за низкооплачиваемым рабочим днем), а уже во вторую очередь проблематизировал подчиненность женщины в вопросах репродукции и сексуальности. И даже поддержка права женщин на голосование была организована таким образом, чтобы отделить социализм от суфражисток из среднего класса, которых избегали как феминистки, так и обычные сторонники реформ.

Шестьдесят лет спустя «эякулятивная политика» «новых левых» (определение Робин Морган) мало повлияла на коррекцию наследия маскулинного прошлого. Особенно вопиющий пример враждебности левых к феминистской повестке был засвидетельствован в 1969 году на Демонстрации против инаугурации в Вашингтоне, когда речи Мэрилин Уэбб и Суламифь Файерстоун были встречены криками мужчин «Уберите ее со сцены и оттрахайте!». Файерстоун вместе с Эллен Уиллис стремительно основали Редстокингс, одну из первых радикальных феминистских организаций в Соединенных Штатах. Их позиция была исчерпывающе аргументирована в письме для The Guardian: «Левые, идите к черту. Вы можете считать себя пупом земли и дальше. А мы создадим свое собственное движение».

Элизабет Кэди Стэнтон и Лукреция Мотт, в сущности, говорили то же самое мужчинам-аболиционистам в 1840-х, когда им, так же как и другим американкам, разрешили присутствовать в качестве делегатов на Всемирном конвенте против рабства в Лондоне, но запретили участвовать в нем. Разъяренные отношением к себе как ко второму сорту, Стэнтон и Мотт организовали первую конференцию по женским правам, которая состоялась в Сенека Фоллс, Нью-Йорк, в 1848 году.

Безусловно, следует признать факт не только постоянной поддержки в борьбе за женские права со стороны таких активистов движения против рабства, как Фредерик Дуглас, но также то, что многие белые феминистки во время Гражданской войны придерживались расистских взглядов. Тем не менее правда и то, что в годы, предшествовавшие принятию пятнадцатой поправки, многие мужчины с твердой позицией по вопросу расы (включая Дугласа) откладывали работу в интересах как чернокожих, так и белых женщин, ища возможность предоставить черным мужчинам избирательное право и укрепить их положение в обществе другими способами.

Привилегированность чернокожих мужчин продолжала характеризовать антирасистское движение XX века: от бытового сексизма движения за гражданские права, идущего под руку с нормами 1950-х, и до рьяных маскулинных настроений в движении Черной силы, укрепившихся в 1960-х. В качестве иллюстрации можно привести историю о том, как Кейси Хайден и Мэри Кинг выдвинули в 1964 году анонимные обвинения в сексизме в адрес SNCC (Студенческий ненасильственный управляющий комитет), на которые Стоукли Кармайкл ответил печально известной репликой: «В SNCC единственная возможная позиция для женщины – это на спине».

Как мы увидим в главах, посвященных Спайку Ли и Генри Луи Гейтсу-мл., расовая и политическая идентичность черного национализма продолжала ассоциироваться с мужественностью и в антирасистском дискурсе 1990-х, даже в тех случаях, когда на уровне теории утверждалось обратное.


Сьюзан Фрайман
Крутые парни и второй пол

- Какие проблемы препятствуют развитию женской журналистики и что доступно большинству для их преодоления?

- Интересы женщин не становятся главной задачей. Из-за отсутствия массовой силы солидарности именно в медиа – среде женщины не всегда могут выполнять свою волю, то есть независимо от непосредственных начальников, руководителей и прочих. Бывает так, женщины – сотрудники очень умные, высокопрофессиональные. Видят, как правильно подать информацию, реализовать проект. Но приходит человек, который выше в должности, как правило, это мужчина... и материал снимается. Я знаю много историй, когда журналистки предлагают очень актуальные социальные темы в защиту женщин, но редакции не выпускают, потому что считают несвоевременным, неинтересным. Объясняют просто: «Это не соберёт аудиторию». Безусловно, есть редакции, где журналистки пытаются отстаивать голос женщин, чтобы гендерная повестка не заканчивалась, но учитывая, что сейчас всё больше сосредоточено на международной политике, наблюдается некий откат назад.

Когда женщина-журналистка стремиться показать с разных сторон гендерный вопрос и получает отказ от редакции – некоторые винят её же саму. Решению проблемы может помочь только хорошее сопротивление со стороны, например, коллектива редакции. Журналистская солидарность, в том числе между женщинами – журналистами, которые сталкиваются с огромным количеством проблем. Иногда это вопрос безопасности и личного выживания, если это командировка. Иногда это трудовые вопросы, когда женщинам предлагается меньшая оплата труда. Известно, что даже женщинам на войне иногда предлагается оплата труда меньше, чем мужчинам. Это, конечно же, и уязвимость, когда женщина становится матерью... и приходится выбирать: или быть матерью, или быть журналистом. Оставаться равной, сталкиваясь с таким выбором, сложно. Но в том-то и задача владельцев СМИ: соблюдать права, не нарушать законы, не дискриминировать женщин по признаку пола. Могу сказать, что, к сожалению, большинство редакций далеки от идеала. Они продолжают в некотором роде дискриминировать женщин по признаку пола, когда те работают и выполняют свой профессиональный долг.


Софья Русова

#однафеминисткасказала

С одной стороны у нас призывы бросить работу и всё время посвящать детям, потому что в садах и школах плохо и вообще мать должна сама воспитывать, а с другой стороны - никто потом этой матери ничего не должен, ни пенсии, ни содержания на старости лет. А чо, сама же выбрала. Но до этого все её трудами успели попользоваться - и общество, и конкретные люди. Блин, это просто... просто пипа суринамская какая-то получается, а не мать.