обслуживающие должности хранительниц, библиотекарш и т. п.).
Женщины старшего советского научного поколения выучились в послевоенное десятилетие и вступили в науку в момент ее востребованности, «когда зарплаты были большими». Свое положение в профессиональном поле они воспринимали в начале XXI в. (когда мы начали сбор воспоминаний) как стабильное, зависящее от их собственных усилий, а не от контекста, не от внешних обстоятельств. Рационально понимаемая стабильность рождена их собственным сопоставлением возможностей и ограничений профессионального, материального, личностного и статусного порядков, причем ограничений, ими успешно преодоленных (это доктора наук или, в редких случаях, члены-корреспонденты РАН).
Их рассказы о себе подтверждают: они не изменили профессии в 1980–1990-е годы, когда многие мужчины ушли из науки в бизнес и иные области, отказываясь от нищенской зарплаты в РАН. Размышляя о своем жизненном пути, они говорят о том, что им повезло «рано заявить о своей самостоятельности», иметь счастье близкого общения с ныне уже легендарным поколением ученых, родившихся до 1917 г. и сформировавшихся в годы первого советского призыва в Науку.
Для многих это поколение старших было образцовым, они и не считали возможным для себя с ним разрывать. Немалое число ученых из этого поколения имеют опыт социальной мобильности (родились в семьях, где
родители не имели высшего образования, жили вдалеке от столичной и университетской науки, но хотели стать ее частью, как замечено некоторыми внимательными наблюдателями. В известной мере старшее поколение женщин-ученых — «поколение иллюзий»; если в Западной Европе это ниспровергательницы старых устоев, участницы революции 1968 г., то у нас в России — те, кто был воспитан в духе ожидания лучшего (если не построения коммунизма, то приближения к более справедливому обществу), готовности жертвовать собой во имя него.
Подтверждением схожести взглядов того поколения могут служить фильмы об ученых времен хрущевской оттепели и раннего застоя, т. е. 1960–1970-х годов: «Девять дней одного года» (1961), «Иду на грозу» (1965), «Укрощение огня» (1971), «Открытая книга» (1973). «Удивительно, как на всех фотографиях, без исключения, отобразились приметы пятидесятых: выражения лиц, исполненные светлых надежд, характерные прически, вышитые блузочки, отложные воротнички, спортивные костюмы, мол, достаточно ребячества, мы без пяти минут специалисты своего дела».
Некоторые из женщин-ученых того времени совершили подвиг, сумев и детей воспитать, и сделать громадный рывок в науке — создать собственные научные направления, защитить две диссертации, а подчас и достигнуть уровня членов-корреспондентов РАН.
В 20 метрах, разгороженных на две клетушки, на аспирантскую стипендию и зарплату инженера ‹…› жили с двумя дочерьми и няней, которая всякий раз оказывалась временной. Это была откровенная нищета. Можно лишь поражаться ‹…› тому, что эти условия не исказили ее характер, где доминантой оставалась ‹…› готовность в своих изысканиях идти до конца, чего бы это ни стоило,
— размышляла об академике, экономисте Т. И. Заславской (родившей дочерей в 1953 и 1955 гг.) ее коллега-филолог.
Второе поколение женщин-ученых (1950-х — начала 1960-х годов рождения) — это в значительном числе те, кого их матери хотели видеть именно учеными. Эти матери — научные работницы — вспоминают, что вслед за эпохой политической оттепели пришли времена застоя, о которых сами они говорят не без иронии и приводят бытовавшее тогда выражение «В науку пошел середняк» (парафраз известного выражения из «Краткого курса истории ВКП(б)» о 1929 г. «В колхозы пошел середняк»).