Во-первых, это мотив «психологического дохода» (моральной компенсации материальных трудностей радостью общения с интеллектуалами, возможностью внутреннего роста, самоуважения).
Во-вторых — мотив понимаемой материальной перспективы (медленного, но все же роста благополучия и увеличения окладов и зарплат).
Неотъемлемой частью академического быта, по воспоминаниям представительниц второго научного поколения, был коллективизм. Практически все, говоря о своей жизни в 1960-е и позже, вспоминают о совместных турпоходах, участии в демонстрациях, встрече космонавтов, о выездах на природу. В 1970-е к этому добавились совместные празднования государственных праздников, подготовка к ним капустников, «конкурсов пирогов». 1980-е характеризуются как годы встреч с деятелями искусства и литературы (особенно гонимыми и непризнанными официальной властью). Эти черты в стиле досуга сотрудников академических учреждений выглядели привлекательными, друзья из других сфер и профессий приходили на такие встречи, завязывались знакомства на всю жизнь.
<...>
И все же не гендерные и тем более не национальные барьеры были главной отличительной чертой этого поколения женщин-ученых. О другой, действительно главной черте точнее всех высказалась профессор-филолог, сравнив своих ровесниц с современной научной молодежью, весьма прагматично настроенной:
Люди нашего поколения — и мы, выпускники 1960 года, в их числе, — ‹…› были, конечно, идеалистами и мечтателями. Мы были воспитаны на высоких нравственных идеалах и потому были склонны идеализировать действительность. Этот идеализм не позволил нам приспособиться к разительно изменившимся в последние десятилетия обстоятельствам жизни,
— т. е. не позволил остаться все теми же — ценящими любое участие в своей судьбе, нетребовательными и жертвенными.
Вспоминая о своем приезде в «родное институтское гнездо» после долгого перерыва, когда-то работавшая в московском академическом институте, а ныне живущая далеко от столицы профессор-физик благодарно отметила (как о чем-то необязательном, как о подарке и проявлении внимания к ней): «В Физпроблемах мне немедленно выдали связку ключей, пропуск “Вниз”, выделили ежедневный паек (командированным его обычно не давали), оставшийся в Москве от старой дружбы Института с гастрономом “Спутник”», также она отметила доступ к компьютеру и электронной почте.
Удобные условия работы это поколение женщин-ученых считало неожиданным подарком, а не нормой, особое отношение к себе со стороны коллег-ровесников оценивалось ими как акт внимания «скромного Рыцарского Ордена Института» (поскольку ни о какой теме домогательств и речи не могло быть в разговорах того времени).
Анализируемся генерация женщин-ученых доказала, что семейные межпоколенные трансферты (в том числе переданная следующему поколению мысль о необходимости не просто высшего образования, но именно научного пути в будущем) явили собой овеществленную форму общественного сознания, развитие которой содействовало интеграции — на базе включения в обиход, в «привычное» — ряда важных идейных концептов и принципов: приоритета «не личного», ответственности перед будущим, социального оптимизма.
Это далеко не всегда нравится младшим, вошедшим в науку и преподавание в 2010-е годы: «Россия — страна с прочно засевшей традицией возрастной иерархии: тот, кто старше, априори умнее и опытнее, а значит, и право имеет большее. Меня с самого детства возмущало вот это…», — посетовала молодая исследовательница Дарья Вьюгина (26 лет, медиаменеджмент).