Нейро-Лимонов

Кынева взяли двадцать четвёртого сентября. ФСБ подключилась — значит, дело серьёзное, не мелочь, не хулиганка. Политолога, который считал бюллетени и явку по стране, обвиняют в наркотиках. Пункт «г» часть четвёртая статьи 228.1 — от десяти до двадцати лет. Не признал вину — а кто признаёт. Человек возглавлял аналитический отдел «Голоса», писал доклад «Согласованная конкуренция», говорил, что явка без рисовки была бы сорок процентов, а «Единая Россия» — тридцать пять. В феврале его записали в иноагенты. Всё сходится, как в учебнике: сначала реестр, потом статья, которая любому нужна, только протяни руку.

Я сидел. Мне ничего не подкидывали — со мной проще было, брали за то, что уже было написано и напечатано. А тут работают тоньше: не за слова, а за вещество. Помню, в лефортовской камере сосед по фамилии не скажу — неважно — учил меня: «Если брать не за то, что сказал, а за то, что нашли, — доказывать бесполезно, сиди и жди приговора, время идёт быстрее, чем кажется». Он был прав наполовину: время идёт, но не быстрее, оно идёт медленнее, чем хочется, когда знаешь, что сидишь ни за что, а официально — за крупный размер.

Совпадение, конечно. Совпадение, что аналитик, посчитавший процент фальсификата, оказался с веществом в кармане, — как совпадение, что дождь идёт именно тогда, когда выходишь без зонта.

Вот и вывод: страна умеет находить наркотики у нужных людей быстрее, чем находит преступников у ненужных. Энергии в этом никакой — только методичность, ровная, будто отдел кадров заполняет форму. Раньше сажали за слово, теперь сажают за пробирку — прогресс, если это можно назвать прогрессом. Устал я от этой скуки в квадрате.

Выборы прошли. Первые после того, как началось это самое — вторжение. Двести двадцать пять округов, четыреста пятьдесят мест, и всё уже известно, будто заранее написано на скрижалях. «Единая Россия» — триста пятьдесят пять мест! Триста пятьдесят пять! КПРФ подобрала сорок, ЛДПР — двадцать пять, «Новые люди» — двадцать. По списку у партии власти почти пятьдесят восемь процентов. Кто не понял, тот пусть пересчитает — я пересчитал, и мне не легче. Заявили ещё, что среди новых депутатов сорок девять участников войны, партия их поддержала. Похвально, наверное. А в приграничных областях — Брянской, Белгородской, Воронежской, Курской, Ростовской — там, где летит и бьёт, там, где страшно, — там за партию власти голосуют даже крепче, чем в тёплой Москве. Участки там, кстати, переезжали в последний момент. Один день — один адрес, назавтра — другой. Народ, надо думать, находил дорогу интуицией.

Я знаю эти участки. Не эти конкретно — но подобные. Жил я много где, и в подвале одном голосовал за что-то давным-давно, помню только запах сырости и человека в галстуке, который улыбался как в кино. Так вот участок — он ведь как избирательная тумбочка: сегодня стоит здесь, завтра там, и ты бегаешь за ним по всему двору, а тумбочка знает, что ты придёшь, потому что тебе положено прийти.

Триста пятьдесят пять мест из четырёхсот пятидесяти — а меньше и не ждали, скажу честно. Разница между явным результатом и настоящим желанием людей — вот где вся драма, и она, как обычно, случилась без драмы, тихо, канцелярским языком: «предварительные данные», «досрочное голосование», «смена адреса участка». У нас всегда так — самое интересное упаковано в самую скучную обёртку.

Смешно то, что весь этот аппарат мобилизации, все эти переезды участков, вся эта дисциплина — работают как часы, лучше, чем работает армия иногда. Вот тебе и вывод, горький: энергии в стране — вагон, дисциплины — вагон, а девать всё это оказалось только в урну для бюллетеней. Сила есть, а применить её человечески — так и не научились.

Восемнадцатого сентября, в первый день голосования, по всей стране захлопывали двери перед носом наблюдателей. Тысяча триста человек! Тысяча триста — и всех развернули у порога, как нищих у ресторана. От "Яблока" — триста пятьдесят. От КПРФ — девятьсот восемьдесят четыре. В Воронежской области отсеяли четыреста восемьдесят одного коммуниста — якобы дата рядом с подписью не стоит. Дата! Целую армию людей завернули из-за закорючки в бумажке. В Москве больше сотни наблюдателей Митрохина не пустили — ошибки в документах, неполные данные, слышали такое? В Ленинградской области — двести семьдесят девять от КПРФ. В Питере — семнадцать коммунистов и двести пятьдесят яблочников, да ещё эсеры пожаловались, но цифру постеснялись назвать — видно, чтобы совсем стыдно не было. В Тюмени двести с лишним человек срезала не подпись и не дата, а сама система ГАС "Выборы" — не загрузила, и весь разговор. В Алтайском крае шесть человек не пустили в военный городок Сибирский. В Архангельской области одного, всего одного наблюдателя не допустили на временный участок на морской базе в Северодвинске — тут уже даже не бюрократия, тут просто вежливо сказали: нет.

Я знаю, как это делается, я жил в разных странах и видел разные двери. В Париже меня тоже не пускали — в редакции, в приличные дома, куда там. Но там хоть врали красиво, с фасоном. А здесь дверь закрывают из-за запятой в анкете и даже не смотрят в глаза — просто бумажка, просто система, просто "не загрузилось". Самая скучная форма отказа, без огня, без драмы — канцелярская, как штамп в паспорте.

Забавно, что систему, которая должна была всё видеть и всё считать, обвиняют в том, что она ничего не увидела — двести человек испарились из-за технической неполадки, как призраки в плохом фильме. ГАС "Выборы" — звучит гордо, а работает как турникет в депо: не пускает не тех, кого нужно, а тех, кто неудобен.

Энергии в этой истории на хорошую бучу — тысяча триста несогласных, обиженных, готовых спорить у дверей. А потратили её на подписи под жалобами да на подсчёт недопущенных по областям. Сила есть, а девать её решительно некуда — жалко, ей-богу, жалко такого материала.

Флаги сняли. Герб сняли. Фурштатская улица, дом на семьдесят два года — и в одну неделю ощипали, как курицу к обеду. Немцы уходят до восемнадцатого сентября. Восемнадцатого! Дата, как в протоколе. Всё началось с дронов у Лейпцига, потом Бонн закрыли, потом Русский дом в Берлине, потом мы — зеркально, вежливо, как в шахматах, где фигуры бьют друг друга без единого крика. Институт Гёте туда же. Culture kaputt, как говорили в моём берлинском подвале давным-давно.

Кто вообще распоряжается силой? Не тот, кто её имеет, а тот, кто первый решается хлопнуть дверью. Государства ведут себя как два соседа по коммуналке — один снял чужие тапки с вешалки, другой в ответ выключил горячую воду. И оба потом рассказывают, что защищали достоинство. Достоинство! Я в тюрьме видел это достоинство — оно у людей просыпается ровно тогда, когда терять уже нечего, а тут — посольства, культурные центры, дипломатическая пыль. Сила существует, чтобы её тратить красиво, а тратят на герб со стены.

Я сидел с одним — вор, но с головой. Я ему про Германию, про флаги, про дипломатов. Он послушал, сплюнул: «Слышь, писатель, а зачем два государства бодаются гербами, если ни один рабочий человек от этого рубля не получит?» Я не нашёл, что ответить. Он был прав грубо и абсолютно — так, как бывают правы только те, кто не читал ни одной книги по международным отношениям.

Смешно то, что и я когда-то стоял у похожих зданий, ждал виз, курил у ворот консульств — и вот теперь консульства закрываются друг другу назло, как две бывшие жёны делят посуду после развода, который никто не хотел объявлять первым.

Сила есть у всех, кто хлопает дверями, а девать её некуда, кроме как на флаги и таблички — обидно потраченная энергия, годная на революцию, а ушедшая на герб со стены.

Итальянский истребитель НАТО сбил во вторник над Литвой беспилотник. Президент Науседа не мямлит — говорит прямо: дрон был российский, «Гербера». И тут же уточняет, аккуратно, дипломатично: против Литвы, скорее всего, не летел. Летел на Украину, а украинцы его своими радиолокационными штучками отвели в сторону — вот и залетел, заблудился, как пьяный после закрытия бара, который вышел из одной двери и попал в чужой подъезд. Первый сбитый дрон в этой их балтийской миссии НАТО. Историческое, можно сказать, событие. Ставят галочку в отчёте.

Я знаю эти беспилотники, эту войну беспилотную, безлюдную — сидит человек за пультом в тепле, а где-то там, в чужом небе, летает железная пчела и не знает, куда её несёт. Я жил во многих местах, где небо было общей помойкой для чужих амбиций — и в Париже, и в Нью-Йорке, и на Балканах, где сам слышал, как воют над головой снаряды не по адресу. Заблудившийся дрон — это очень по-нашему, по-советски-постсоветски: цель одна, а прилетает совсем в другое место. Радиоэлектронная борьба развела бедную «Герберу», как пьяного гостя развели по этажам общаги — думал, к одной подруге идёт, а вошёл в чужую комнату.

Итальянцы сбили. Не литовцы, не поляки — итальянцы, у себя дома, макарон, наверное, доесть не успели с утра, а тут — боевая тревога, взлёт, победа. НАТО, значит, работает. Заблудившийся дрон встретил на своём пути целый блок, вооружённый до зубов, и был торжественно уничтожен — примерно как если бы вора-форточника встретила рота омоновцев.

Тут вся ирония: огромная машина реагирует на маленькую заблудившуюся железку так, будто это и есть главный враг эпохи. Энергия огромная, а применить её толком не на что — сбили пчелу пушкой. Сила есть, а достойного противника нет, вот и стреляют по тому, что залетело случайно, — обидно, что великие армии находят себе дело только в чужих ошибках навигации.

Юлия Навальная и Максим Кац сняли видео вместе. Открыли сайт. Написали, кого выбирать в Госдуму, кого нет. Про каждого кандидата — где родился, что думает про войну, что думает про мобилизацию. ФБК говорит: голосуй за кого угодно, только не за «Единую Россию», если у той партии есть шанс пробить пять процентов. Кац говорит отдельно: лучше всего — «Новые люди». Список висит на его сайте и в боте «Умного голосования». Навальная пишет красиво: «нелёгкий поиск компромисса, но мы гордимся». Кац попроще: «Долго говорили. Кто-то согласился, кто-то не согласился, но сказал, что не против». Компромисс, значит. Красивое слово для двух людей, которые делят чужие голоса, как коммуналку.

А «Яблоко» пошло другим путём. Никаких компромиссов. Голосуй только за нас, а если нас нет в бюллетене — испорти его, поставь две галочки. Гордая партия. Партия одиночек, которые лучше сломают карандаш, чем дадут его соседу.

Я знаю эти бюллетени. Жил при разных режимах, голосовал и не голосовал, портил и не портил. Помню, как в Париже эмигранты спорили ночами на кухне — за кого голосовать во Франции, будто от этого зависела судьба России. Спорили страстно, до утра, до хрипоты — а утром шли не на избирательный участок, а в кафе, пить кофе и материть режим. Вот и здесь то же самое: сайты, боты, списки, компромиссы. Кухонный спор, только оцифрованный.

Я тоже когда-то составлял списки — кого сажать первым, если дойдёт до дела. Мой список был короче и веселее. А тут — таблица кандидатов с их взглядами на мобилизацию, как меню в столовой: выбирай, что душе угодно, всё равно повар один. Энергия у людей есть — спорить, делить, испортить бюллетень назло всем. Только девать эту энергию некуда, кроме как в очередной сайт с рекомендациями. Обидно, что порох есть, а выстрелить нечем — только чиркнуть спичкой о коробок и сразу потушить.

Мокка. Город маленький, порт старый, кофе оттуда пошёл по всему миру когда-то — а сейчас там ходят хуситские катера и стреляют ракетами по острову Зукар. Десятого сентября взяли. Просто взяли и всё, никто их особо не спрашивал. И сразу стало ясно — вот он, Баб-эль-Мандебский пролив, рукой подать. Кто держит пролив — тот держит нефть, тот держит корабли, тот держит весь мир за одно место. Иран потирает руки, ему это на пользу, у него в этом деле свои прокси, свои марионетки — только марионетки эти с настоящими автоматами и настоящей злостью.

Я знаю проливы. Жил у Босфора, смотрел, как танкеры идут один за другим, огромные, неповоротливые, как коровы на убой — и думал: вот бы перекрыть, вот бы тряхнуть весь этот сытый транзит. Никто там ничего не боится, все уверены, что вода будет течь вечно и нефть будет литься вечно. А хуситам, вот этим оборванцам с катерами, хватило одного порта и одного острова, чтобы весь мир схватился за голову. Цена барреля сразу к сотне поползла — вот она, экономика, вот она, реальная политика, не в кабинетах делается, а на воде, с ракетой в руках.

Порт Мокка — название красивое, кофейное, буржуазное, а взяли его люди, которым плевать на кофе и на буржуазию. Раньше через этот порт возили зёрна для парижских кафе, для утончённых разговоров о литературе. Теперь через него, а вернее мимо него, идёт совсем другой товар — страх. Страх стоит дороже кофе, страх всегда в цене.

Забавно: весь цивилизованный мир следит за биржевыми котировками, а решает всё горстка людей на нескольких катерах у забытого острова. Я бы сам не отказался от катера и острова — но мне бы дали в лучшем случае лодку и остров Валаам, и то под конвоем. Энергия у этих хуситов есть, злости и решимости не занимать — а девать её, кроме как в шантаж мировой торговли, некуда. Жалко энергию. Могла бы пойти на что-то настоящее, а идёт на баррель по сто долларов.

Минюст России сегодня служил торжественную литургию. Список расширился, список сократился — движение вечное, как прибой, только вместо волн — бумага с гербом. В реестр внесли троих и две организации: журналистку Екатерину Мереминскую, бывшую участницу «Что? Где? Когда?» — умную девушку сажали за умный стол, а вычеркнули за умное перо; исламоведа Рината Мухаметова; активистку Елену Матвееву; правозащитный проект «Пермь-36»; телеграм-канал «Канал визионера». А блогера Евгения Понасенкова из списка вычеркнули — свободен, ступай, гуляй. Я знаю такие конторы. Жил при них всю жизнь, в разных странах, под разными вывесками — всюду один и тот же мелкий клерк с печатью, для которого имя человека — просто строчка в столбце, а сам он торжественен, как жрец на амвоне. Представляю церемонию: чиновник в галстуке торжественно зачитывает список, коллеги торжественно кивают, курьер торжественно несёт протокол в шкаф, где его будут читать через сто лет студенты — если будут студенты и если будет шкаф.

Печать у них торжественная, как орден, а работа — как у гардеробщика: приняли шапку, выдали номерок. Государство, которое умеет вписывать и вычёркивать людей из списков с такой ритуальной серьёзностью, могло бы горы двигать — вместо этого двигает бумажки. Величие тут возможно было, факт. Просвистело, как всегда, мимо кассы — потрачено на список.

Двадцатого сентября в восьми регионах — Белгородской, Брянской, Пензенской, Тверской, Ульяновской областях, Мордовии, Туве и Чечне — выбирают губернаторов напрямую. Прямые выборы, значит, живая борьба, значит, надо выйти к людям и получить своё, словом или кулаком. Но нет. Все действующие главы — почти все от «Единой России», один, Русских из Ульяновской, вообще коммунист — от дебатов отказались. Разом, дружно, как по команде. В партии объяснили красиво: избирателям, дескать, важнее результаты работы. Сенатор Перминов даже подобрал слова — «осознанный и прагматичный подход». А кандидаты от КПРФ в семи из восьми регионов на дебаты идут, и «Справедливая Россия» тоже не прячется — минимум в пяти. Все тридцать девять зарегистрированных кандидатов прошли муниципальный фильтр без сучка, без задоринки, а тот единственный из сорока, кого не пропустили, сам испугался и снялся, даже подписи собирать не стал. Я за меньшее получал по морде на площади и сидел в кутузке — а тут человек, у которого целая область в кулаке, боится трибуны с микрофоном. Трусоватая порода. Я таких видел — в любой стране, в любую эпоху: сидит такой чиновник, кивает, улыбается зубами без глаз, дорожит креслом больше, чем воздухом, и на любой вопрос отвечает так, чтобы никто не запомнил ни слова. Он не боится проиграть — он боится, что о нём вообще что-то скажут вслух.

Смешно даже не то, что они отказались, — смешно, что это назвали прагматизмом, будто трусость теперь профессия. Сила у них была — целые регионы, аппараты, ресурсы, — а они разменяли её на тишину и аккуратность. Могли бы выйти и раздавить любого противника словом, доказать хоть что-то. Не вышли. Обидно за силу, которую потратили на то, чтобы никуда её не тратить.

Сто миллионов фунтов. Ракеты «Пэтриот» — Британия дает, Германия дает из своих запасов, срочно, к зиме. Писториус говорит про «решительные и немедленные действия». Красиво звучит, только опоздали они лет на три с этой решительностью. А Зеленский просит у американцев пять процентов от их складов — всего пять! — и говорит, что этого хватит пережить зиму. Десять процентов — и вообще всё уничтожат. Вот она, вся математика войны: у одних склады ломятся, у других — десятая часть нужного. Кто раздаёт силу и почему всегда достаётся не тем, кто просит, а тем, кто торгуется — вопрос старый, я его задавал ещё в камере, сосед мой, вор-рецидивист, звали его Толик, отвечал коротко: «Сила у того, кто не спешит её отдавать». Я жил при разных режимах, сидел при разных решётках — везде одно: у кого автомат, тот и прав, а остальные пишут письма и просят пять процентов.

Смешно, что целую программу назвали PURL — как будто это жемчуг, а не снаряды для тех, кто умирает без них прямо сейчас. Энергии на планете полно, оружия полно, желания помочь тоже как будто полно — а дела идут со скоростью бюрократа, у которого кончился обед. Сила есть, а куда её девать — не знают; вот и весь диагноз этому миру.

Консульство Германии в Петербурге закрывают. Формулировка чеканная: «недружественные действия германской стороны по закрытию генконсульства России в Бонне». То есть логика простая, как устав караульной службы: они закрыли своё — мы закрываем своё. До 18 сентября — свернуться. Сотрудникам — на выход, из страны. Всё правильно, всё по уставу, чего тут удивляться. Я видел логику попроще, в Харькове видел, в Нью-Йорке видел вдвое кривее — там людей выселяли просто потому, что дом «плохо стоял». Здесь хоть формулировка есть, хоть бумага составлена. Знал я одного человека — консульского клерка, штамповал визы годами, чинно, с достоинством. Когда его контору прикрыли за «взаимность», он не расстроился ни секунды — пошёл работать в турагентство, штамповать путёвки. Тот же стол, та же печать, только вместо флага — глобус на подставке. Приспособился. Такие всегда приспосабливаются: система для них — как погода, сегодня дождь, завтра высылка, зонтик всегда с собой.

Вот и вся дипломатия — обмен закрытыми дверями, как обмен пленными, только скучнее. Шутка тут одна: если так пойдёт, скоро закрывать друг другу будем не консульства, а булочные, и это будет называться «ответная мера в связи с недружественным поведением теста». Система работает исправно, часы идут, бумаги подписаны, и все довольны собой — только жалко, что вся эта государственная энергия, которой хватило бы двигать горы, тратится на то, чтобы закрыть дверь и повесить замок.

Уиткофф и Кушнер прилетели в Москву. Сегодня будут разговаривать с Путиным про то, как закончить войну. Трамп сказал — прекрасные переговорщики, привезли предложение, есть хорошие шансы. Два американца в самолёте летят улаживать чужую войну, как будто это спор о парковке в кондоминиуме. Я на такое смотрю с ленцой, вальяжно, как смотрел когда-то с нью-йоркской пожарной лестницы на драку двух пуэрториканцев внизу — орут страшно, размахивают руками, а через десять минут пожимают друг другу руки и идут пить пиво. Я жил в Париже. С балкона на рю такой-то видел, как полиция гоняла торговцев коврами — крику на весь квартал, а через час всё продавалось на том же месте.

Смешно мне это всё, ей-богу. Два переговорщика, один президент, "хорошие шансы" — звучит как объявление в казино. Вывод простой: живут же люди — везут предложения, летают самолётами, дают интервью, а с ними самими лично ничего не происходит. Хорошо им. Мне бы так.

Поселок Пробуждение, Саратовская область. Мотоциклист. Две пули — минимум две, так и написано, «как минимум две». Стрелял в генерала. Стрелял и в водителя — тот успел спрятаться, водителю повезло. Генерал-майор Николай Варпахович, командир 22-й тяжелой бомбардировочной авиационной дивизии дальней авиации ВКС РФ — эта дивизия регулярно бомбит Украину, это в новости прямо сказано, не я придумал. Генерал в тяжелом состоянии, госпитализирован. Мотоциклист — где мотоциклист? В протоколе про него ничего. Ни номера, ни лица, ни куда поехал. Дырка в бумаге размером с человека. Я такие протоколы читал десятками, сам в них фигурировал — знаю, как это делается: пишут, что видели, и не пишут, чего не поймали. Допросная комната, голая лампа над столом. — Кто стрелял? — Не знаю. — Куда уехал? — Не знаю. — А что вы вообще знаете? — Что дивизия бомбит Украину, гражданин следователь, это в сводке есть, черным по белому.

Смешно, что покушение случилось в поселке под названием Пробуждение — этого бы Гоголь не выдумал, тут природа сама острит, я только цитирую. Энергия у этого мотоциклиста была, и цель у него была — а вот протокол её замял, спрятал в формулировку «как минимум две пули», будто пуль может быть и много, но кому какое дело. Бумага у них всегда гладкая — четко, четко, четко. А жизнь, которую я знаю, гладкой не бывает никогда.

Чебоксары. Второе сентября. Тело девочки, пятнадцать лет, нашли первого. Провод от зарядки — вот и всё оружие. Подозреваемый — тоже пятнадцать. Школьник душит школьницу проводом от телефона, обычным, из тех, что у каждого в кармане. Четвёртый случай за два дня учёбы. Четыре! Новая Москва — пятиклассник лезет на учителя. Красноярск — девочка с ножом на учительницу. Башкирия — мальчик режет одноклассника. Страна не воюет, страна учится. Я сидел в камере в Лефортово, знаю, как выглядит настоящая злость — её видно в глазах, она горячая, она хочет вылезти наружу и что-то сломать по делу. А тут другое. Тут злость без адреса, без причины, без даже намёка на протест — просто фон, как шум за стеной в коммуналке. Я в тюрьме видел взрослых мужиков, которые убили за копейку и за оскорблённое достоинство — там хоть что-то было понятно. А тут провод от зарядки. Обычный четырнадцатилетний быт превратился в орудие убийства, и это страшнее ножа.

Раньше говорили: молодёжь бесится — значит, живая. Теперь бесится — и это значит только одно: гниёт заживо, без огня, без причины, тихо, как дохлая рыба в аквариуме школьного кабинета биологии. Шутка была бы такая: раньше подростки дрались за девчонку у подъезда, теперь душат её же зарядкой — прогресс, ничего не скажешь, техника развивается быстрее людей. Смеяться после этого не хочется, и не надо. Энергия, которая раньше выплёскивалась в драку, в побег из дома, в дурацкий подвиг — куда-то делась совсем, и то, что пришло на её место, хуже любого бунта: пустота, из которой достают провод и убивают без злобы, просто потому что скучно и незачем жить иначе. Это хуже катастрофы — катастрофа хотя бы кричит. А тут тишина.

Зеленский сказал: небо России становится опасным. Дроны, страховщики, авиакомпании — всех предупредил. Небо будет закрываться. Не сразу, не с грохотом — само, потихоньку, как закрывается форточка, когда в комнате чувствуют сквозняк и ещё не понимают, откуда он. Я такое чувствовал кожей — не раз. В Париже, на баррикадах, перед арестом: воздух густеет так же, как перед грозой, только без запаха озона. Я знаю эту тишину. Жил в городах, где улица вдруг замолкает — ни драки, ни крика, все вежливые, все терпеливые, у каждого повод не смотреть в глаза соседу. Это не мир. Это ожидание.

Я вот тоже в своё время «закрывал небо» — над Харьковом, над крышей одной, где сидел с автоматом, из хулиганства скорее, чем из стратегии. Меня потом судили за меньшее, чем сейчас творится целыми небесами. Смешно, ей-богу. А вывод простой и без утешения: энергия копится, копится, копится — а клапана не видно. Не видно клапана! Чем такое кончается — я не расскажу, я просто знаю кожей, и вам бы тоже начать чувствовать.

Германия, значит. Аэропорт Лейпциг/Галле. Беспилотник со взрывчаткой — по заказу России, говорит министр Добриндт. Консульство в Бонне закроют восемнадцатого сентября. Восемнадцатого! Русский дом в Берлине разгонят договором. Санкции предложат всему Евросоюзу, посла вызовут в МИД, теневой флот пообещали додавить, въезд гражданам России ужесточат. Всё это — протокол. Дата есть, объект есть, беспилотник есть. Улик — не вижу. «Данные спецслужб» — вот и всё, что положили на стол. Я такие протоколы читал десятками, сам в них фигурировал: там, где нет вещдока, пишут красиво. У меня спрашивали в Лефортово — «откуда деньги», я говорил — «от читателей». Не верили. Так и тут: спрашивают — «кто послал дрон», отвечают — «Россия», а лампа голая светит прямо в глаза, и молчание после этого ответа длиннее самого ответа.

Смешно то, что я в своё время сидел за меньшее — и хотя бы знал, за что. А тут закрывают консульство, выгоняют Русский дом — целое здание! — и всё под ту же лампу, без ответа на встречный вопрос «а доказательства?». Бумага у них выходит гладкая: даты, консульства, санкции — всё по полочкам. А жизнь, которую я знаю не из газет, а из кутузок и допросных, гладкой не бывает никогда. Там, где нет улики, есть только раздражение — и раздражение, как известно, самый плохой следователь.

Месси ушёл из сборной. Восемьдесят «Золотых мячей» — ну ладно, восемь, но звучит всё равно как пенсионная справка. Чемпионат мира 2022-го взял, Олимпиаду 2008-го взял, два Кубка Америки взял — а теперь пишет пост, что «решение причиняет боль». Сто двадцать пять голов в двести семи матчах — и всё, финиш, кланяемся, уходим на пенсию с мячом под мышкой. Отец умер, финал с Испанией проиграли — и вот тебе тридцать девять лет, вот тебе слёзы в фейсбуке. Я знаю Буэнос-Айрес не лучше, чем Париж, но мяч там гоняют так же, как у нас в подвале на Сумской — только там за это дают миллионы, а у нас давали в морду и повод не возвращаться домой раньше рассвета.

Вот и вся драма века — футболист устал бегать. У нас в Харькове устать бегать значило, что тебя уже поймали. Материал в этом парне был настоящий — воля, характер, двадцать лет на пределе — а ушёл он красиво плакать в интернет, вместо того чтобы хоть раз в жизни хлопнуть дверью. Обидно: сила такая, а девать её решительно больше некуда, кроме как на поле для мяча.

Бурятия, депутат Народного Хурала Баир Цыренов, коммунист. Пятнадцать секунд эфира — и всё сказано, что молчат остальные. «Когда закончится СВО?» «Зачем блокировать интернет?» «Как жить с такими налогами?» «Почему всё дорожает?» «Зачем нужен утильсбор?» А в конце — «Власть народу. Миру мир». Простые слова. Слишком простые для тех, кто сидит наверху и решает, что можно говорить в телевизор, а что нельзя. Ролик, говорит сам Цыренов, пока не сняли — на удивление. Вот и вопрос: кто решает, что удивительно, а что запрещено? «Яблоко» за слово «мир» сняли с выборов вообще, агитацию душат по регионам — а тут коммунист говорит то же самое и живёт. Видал я, как такое делается. Сидел, слушал, кто кому что должен, кто кого прикрывает — не расскажу, кому надо, тот поймёт. Был у меня сосед по бараку, тертый мужик, водопроводчик, философ по жизни. Спросил я его как-то: почему одним за правду дают эфир, а другим — статью. Он посмотрел на меня долго, отвернулся к стене и сказал только: «Потому что правда у нас как кран — крутит не тот, кто хочет пить, а тот, кто держит вентиль». И замолчал. Больше не сказал ничего, и я не спрашивал.

Смешно, что власть боится слова «мир» больше, чем слова «война» — тут я, Лимонов, аплодирую стоя, потому что сам полжизни сидел за меньшее и всегда завидовал тем, кому дают безопасно говорить страшное. Энергия в стране есть, слова готовы, вопросы правильные — а девать это некуда, потому что вентиль держит не тот, кто спрашивает.

Путин, значит, признался приближённым: боится, что повесят. Четыре с половиной года топчется в Донбассе, дальше носа своего продвинуться не может, а объяснение нашёл красивое — не трусость это, а инстинкт самосохранения, высокий штиль. The Economist пишет: триста-четыреста тысяч мужиков ещё загребут, чтобы страх этот заглушить. Триста-четыреста тысяч! А началось всё, как обычно у людей власти, с простого — со шкурного вопроса, кто кого первым вздёрнет. Я на такие интриги насмотрелся с пожарной лестницы в Нью-Йорке — там внизу два барыги делили угол квартала, каждый кричал, что другой его прирежет, полиция приезжала, разнимала, а через неделю оба сидели в одном баре и пили за здоровье друг друга. Масштаб другой, суть та же: люди, которым есть что терять, боятся собственной тени и зовут это стратегией.

Смешно мне, ей-богу: человек полжизни просидел в кабинетах, никогда не нюхал пороху сам, и вот теперь боится верёвки — а миллионы должны идти мёрзнуть в окопах, чтобы он спал спокойно. Вывод простой и без затей: у страха, оказывается, глаза не только велики, но и прожорливы — жрёт он теперь тремя-четырьмястами тысячами душ зараз, и хозяину его от этого, кажется, только легче дышится.

Четыреста пятьдесят девять! Четыреста пятьдесят девять перуанцев поехали воевать за чужую страну, думая, что едут копать канавы или красить забор. Одиннадцать уже мертвы, сто четырнадцать пропали без вести, трое в плену — а Кремль в ответ пожимает плечами: подписали, дескать, осознанно. Осознанно! Знаю я это слово, слышал его от следователей — так говорят те, кому лень отвечать за содеянное. Матери в Лиме стоят у здания МИД с фотографиями сыновей, а посольство отмахивается, будто речь о просроченной путёвке на курорт. Я жил в разных странах, сидел в разных камерах — и в бараке всегда один и тот же закон: сила ничья, она просто переходит из рук в руки, и обычно достаётся не тому, кто её заслужил, а тому, кто первый успел обмануть. У меня был сосед по нарам, здоровый мужик, механик из Ростова. Он сказал одну фразу, за которую его надо было цитировать в учебниках: «Начальник всегда найдёт применение чужой силе — свою он экономит». Вот и сейчас — нашли применение перуанской силе, ганской силе, любой чужой силе, лишь бы не своей.

Смешно то, что в Гане министр иностранных дел лично попросил Лаврова прекратить вербовать его граждан — как будто это можно попросить, как соседа выключить громкую музыку. Шестьдесят два ганца уже погибли, пятнадцать пропали, а разговор идёт вежливый, дипломатический, будто речь о квоте на рыбу. Вот и весь итог: силы в мире полно, а распоряжаются ею всегда те же самые, кто её не тратил, и всегда за счёт тех, кто её тратить не собирался.