Ментальный Ментол

В продолжение темы выше.

Некогда было нормой: общественно значимые смыслы исходили от тех, кто занимал верхние позиции в интеллектуальной и культурной иерархии.

Чтобы оказаться наверху, было недостаточно внести заметный интеллектуальный или культурный вклад в развитие общества и пройти сложный отбор. Нужно было ещё, чтобы не ты сам и не близкая тебе социальная группа, а те, кого уже признали умнейшими, назвали тебя умным. И только тогда появлялось право формулировать что-то значимое для большого количества людей.

Известность и доступ к аудитории становились следствием этого положения.

Теперь место в публичной иерархии определяют охваты и размер аудитории. Для доступа к чужим умам больше не нужно продираться наверх, и роль публичного интеллектуального авторитета быстро заняли те, кому удалось собрать вокруг себя достаточно людей.

При этом реальная интеллектуальная иерархия никуда не делась. Как никуда не делись люди, по праву достойные находиться наверху и способные генерировать общественные смыслы. Они просто потеряли преимущество в распространении продукта своего интеллекта.

А человек, собравший вокруг себя большую аудиторию, получает множество людей, готовых его слушать. И сам факт того, что они его слушают, начинает восприниматься как подтверждение его интеллектуальной состоятельности. Его суждения, в том числе о других людях, приобретают для этой аудитории особый вес. Он становится для неё умнее тех, кого считает глупее.

Проблема в том, что «умнее других» – не характеристика, а сравнительная степень. И всё здесь зависит от точки отсчёта.

Линейка, начинающаяся с пяти или пятнадцати, всё равно остаётся линейкой. Ею можно измерять, если знать величину смещения и делать на это поправку.

Без этой поправки такая линейка не просто бесполезна. Она вредна.

Ментол в МАКС

Вот, может, несколько неуклюжее по изложению, но хорошее по существу интервью Н. С. Михалкова.

Читаю в канале одного, кажется, журналиста:

Мы все смеемся, когда «пасти народы» начинают футболисты-хоккеисты, Виктория Боня или рэпер. Иное дело: писатель, режиссёр. Им вроде как положено быть умными, положено понимать. Но вот смотрю на Никиту Сергеича и думаю: пожалуй, и этим не нужно.

В этой реплике интересна конструкция – мнение, высказанное на большую аудиторию с позиции ничем не подтверждённого интеллектуального превосходства и основанное лишь на непонимании или несогласии с тем, что говорит другой человек, подаётся как объективная оценка его способностей, не требующая дополнительного обоснования.

Ещё лет 20 назад такая форма суждения была феноменом преимущественно подростковой и молодёжной интернет-среды – форумов и бо́рдов. Сегодня она стала повсеместной нормой.

Одна человеческая сила

В Financial Times вышел любопытный аналитический материал с попыткой оценить перспективы выхода Anthropic на IPO. Дело в том, что в текущей реальности привычные методы оценки дают совсем непривычные мультипликаторы: компания растёт слишком быстро, но дико убыточна, а потенциальный рынок ИИ можно посчитать хочешь на десятки, а хочешь на сотни триллионов. FT рисует такую картину: сценарий гипероптимистичный, сценарий умеренно оптимистичный и апокалиптический – «жёлтая собачка Фаворского» в уголке, чтобы никто не упрекнул в предвзятости.

Но, если честно, не помогло: весь материал выглядит как изящная джинса, призванная прогреть потенциальных инвесторов перед IPO Anthropic. Впрочем, для FT – это нормально.

Если чуть подробнее, основных сценария по версии FT два.

Первый: передовые модели сохраняют свою уникальность, забирают большую часть интеллектуального труда и создают тем самым рынок на десятки, а то и сотни триллионов долларов. Тогда капитализация Anthropic в $2 трлн выглядит просто подачкой.

Второй: конкуренция усиливается – модели быстро дешевеют и становятся массовым взаимозаменяемым товаром. ИИ становится базовой инфраструктурой экономики: сами модели дешевеют, но созданный ими рынок остаётся огромным, а основная стоимость смещается в данные, приложения и вычислительную инфраструктуру. При этом подразумевается, что нынешние лидеры, включая Anthropic, всё равно удержат значительную долю этого рынка. Тогда и $2 трлн капитализации, как ни крути, выглядят вполне обоснованно.

То есть при всей внешней разнице оба сценария исходят из уже состоявшегося масштаба и могущества ИИ – и потому в любом случае должны вселять в инвесторов оптимизм.

Но давайте посмотрим на это ментально-ментольно: что оба сценария меняют в положении человека? Механика разная, последствия – одинаковые.

Потому что в обоих случаях главное уже произошло: ИИ из экспериментальной технологии превратился в системообразующий фактор мировой экономики. Станут ли ИИ-компании экономическими гегемонами или конкуренция создаст массовый и доступный рынок ИИ-инструментов – меняется распределение стоимости, но не масштаб самого сдвига.

От массового удешевления огромного количества человеческих навыков и превращения, по крайней мере экономически, большей части людей из homo sciens (человека знающего) – в homo laborans (человека работающего), или даже жёстче, как это называла Ханна Арендт, animal laborans, – нас отделяют не более 10–15 лет.

Компетенции, знания и навыки, которые сегодня создают профессиональную уникальность человека и повышают его стоимость на рынке труда, для значительной части людей перестанут давать такое преимущество. Их ценность всё меньше будет определять стоимость самого человека – он окажется востребован прежде всего как рабочая сила для определённого рода работ.

Предварительно я бы назвал такой процесс «постпрофессиональной пеонизацией».

Пеон (в Ср. века – пеший солдат, позднее подёнщик) в данном контексте – базовая единица человеческого труда: один человек, одна доступная рабочая сила. Навык может повысить стоимость единицы, но не определяет её базовую цену.

Социум и экономика последних столетий двигались в противоположную сторону, выстраивая различия между людьми по профессии, квалификации, знаниям и компетенциям. Эта дифференциация создала широкий спектр экономических позиций между неквалифицированным трудом и владельцем капитала, сформировала профессиональный средний класс и даже позволила в Новое время людям из этого пространства самим становиться владельцами крупных капиталов. В том числе непосредственно Маску, Альтману, Амодеи, Цукербергу и Хуангу.

ИИ же создаёт условия для обратного движения. Общедоступная технологическая инфраструктура учится делать слишком многое вместо человека. Значительная часть профессиональной уникальности перестаёт определять стоимость человека и становится лишь надстройкой над базовым человеческим юнитом.

И пока все обсуждают, сколько завтра будет стоить Anthropic, мне кажется гораздо интереснее другой вопрос: сколько в этом новом мире будет стоить человек?

Ментол в МАКС

Немного контекста. На видео прилично одетые и явно не беспризорные подростки избивают ногами мужчину, который вступился за свою жену, сделавшую им замечание за громкий мат. Женщине, тоже сильно досталось.

Хочется поднять один очень сложный для общества вопрос.

Вот мы видим ситуацию, в которой дети пинают взрослого мужчину и бьют женщину. Мимо идут прохожие, и никто не вмешивается. Избиение прекратилось только после того, как один из прохожих распылил баллончик перцовки.

Хорошо видно, что бездействие прохожих только раззадоривает подростков: они входят в раж и действуют всё жёстче. При этом по их виду и непоставленным ударам видно, что это не «профессиональная» уличная банда и раскидать их не составило бы труда любому непугливому мужику.

Скажу честно: не знаю, что бы я сам делал на месте потерпевшего. Бить детей по-настоящему нельзя, а как иначе отбиться от группы, пусть даже подростков, непонятно. Но ещё хуже: по тем же причинам я не представляю, что делать на месте прохожего. И это при том, что в жизни мне приходилось вставать одному против нескольких, и далеко не всегда это заканчивалось в пользу большинства.

Как так получилось, что мы незаметно оказались в мире, где взрослый формально стал беззащитен перед агрессией и произволом ребёнка?

Очевидно, дело не в законах – они кардинально не изменились. Изменилась общественная реакция, а вслед за ней – и судебная практика, которая в таких вопросах по понятным причинам оглядывается на общественное мнение.

В большинстве подобных ситуаций применение взрослым силы в ответ на подростковую агрессию заканчивается одним и тем же: воем родителей про «онижедети» и поддержкой «яжматей» со стороны неравнодушных сограждан и посадкой «виновного».

Ещё 30–40 лет назад трудно было представить, чтобы дети открыто и публично избивали, оскорбляли или унижали взрослых. Сейчас это происходит регулярно – и почти всегда без какой-либо рефлексии со стороны родителей, которые занимают сторону ребёнка даже при его очевидной неправоте.

Психологически это вполне объяснимо: признание неправоты своего ребёнка запускает неприятный вопрос – а кого я воспитал? Следом приходится пересматривать собственные взгляды и разбираться, как так получилось. Процесс неприятный и отвлекающий, и мало кому хочется в него погружаться. Но такое попустительство себе запускает вполне конкретную цепную реакцию, воспитывая чувство вседозволенности не только у собственных детей, но и у тех, кто смотрит со стороны.

Получается, внешне благополучные люди, которые не справились с воспитанием собственных детей, но не готовы это признать, могут создавать вполне реальную угрозу обществу.

Подростковая агрессия существовала всегда, но была под общественным порицанием. Поэтому хулиганы моего детства не делали ничего противоправного напоказ – действовали исподтишка и с оглядкой.

Современные же дети видят другое. Они не понимают, что общество поддерживает не их поступки, а эмоциональное нытьё их мамок, которое в соцсетях легко собирает сочувствие раньше, чем аудитория успевает критически осмыслить контекст. Для них вывод прост: безнаказанность существует, а взрослыми вполне можно манипулировать.

Поэтому подростки перестают бояться. На этом видео им откровенно плевать на мужчину с камерой: перспектива попасть лицом в интернет не только не останавливает их, но, похоже, даже подзадоривает. Отсюда же – провокации и оскорбления учителей на камеру, ролики, которые подростки сами снимают во время групповых избиений, издевательств и изнасилований.

Кажется, мы всё больше приближаемся к весьма неприятному вопросу: насколько общество вообще способно регулировать само себя, когда влияние на общественное мнение через соцсети стало общедоступным.

И дай Бог удачи тому смелому мужику с баллончиком, на которого наверняка напишут заявления родители этих подростков – за слезящиеся глазки и красные носики своих недоделанных чад.

Ментол в МАКС

«Правда в том, что это не мы хотели и не мы начали воевать, а с нами начали воевать», – сказал Путин на «Валдае».

У многих знатно подгорело. Даже лояльные к власти начали искать оправдательные формулировки, пытаясь сгладить кажущуюся противоречивость сказанного.

Не вижу ничего противоречивого. Те, кто часто бывал в обычных драках, прекрасно знают: история, в которой противники встают друг напротив друга и по правилам решают, кто нанесёт первый удар, осталась где-то в дуэльном кодексе начала XIX века.

В реальности вес первых последствий столкновения во многом определяется превентивностью. Удар на опережение может решить исход драки, создать серьёзное преимущество или как минимум минимизировать начальные потери.

Поэтому опытному человеку момент, когда драка становится неминуемой, обычно совершенно очевиден задолго до первого удара.

Руководству Советского Союза десятилетиями ставили в вину, что в 1941 году оно не отреагировало на подготовку Германии к нападению. И действительно, с учётом накопленного к тому времени военно-политического опыта такое ожидание первого удара выглядит странно. В результате Германия получила преимущество.

Если бы первым ударил СССР, войну это, конечно, не остановило бы, но начальные потери, возможно, оказались бы значительно меньше.

Значит, кто ударил первым и кто начал войну – это вопросы вообще разных категорий.

Ну а тем, кто эту разницу понимает, но всё равно считает, что хорошие парни не имеют морального права бить первыми, можно задать только один вопрос.

Что предпочла бы ваша бабушка или прабабушка в 1941 году, если бы ей предложили выбор?

Чтобы всё началось с «внезапного и вероломного» нападения Германии на Советский Союз 22 июня – с разгромом значительной части советского оборонительного потенциала, срочной мобилизацией, поражением приграничных частей, миллионами убитых, раненых и пленных в первые месяцы войны и миллионами беженцев?

Или чтобы Советский Союз, увидев подготовку нападения, нарушил пакт и ударил первым? Пожертвовав при этом статусом «хороших парней». Причём с учётом того, что война в таком случае началась бы на чужой территории.

Я вот сильно сомневаюсь, что сохранение этого статуса показалось бы ей достаточной компенсацией тех страданий.

Тем интереснее этот вопрос звучит сегодня, когда современная западная повестка возлагает на Советский Союз часть ответственности за начало Второй мировой войны – хотя вроде как это нас ударили первыми.

Ментол в МАКС

В концепции ядерной, биологической и химической войны меня ещё со времён занятий по гражданской обороне задевало то, что всё это оружие в пособиях описывалось прежде всего как средство массового поражения гражданского населения.

Задевало прежде всего тем, что даже само обсуждение таких сценариев довольно сильно меняло моё привычное представление о войне – представление человека, привыкшего к исторической концепции, в которой победа добывается на поле боя, а целенаправленное истребление гражданских для достижения военных целей неприемлемо. И, например, тот факт, что удар по Хиросиме так и не получил однозначного международного осуждения, казался мне дико странным.

Такая парадигма складывалась из традиционной нравственной догмы, в которой фронт и тыл хотя бы в этическом смысле оставались разными пространствами, а их смешение воспринималось как следствие жестокости, военной грязи или чьего-то извращённого политического расчёта.

Исторически, если не считать карательных операций, гражданское население оказывалось непосредственно внутри войны прежде всего в местах боевых столкновений и на прилегающих территориях. Да, были бомбардировки городов, удары по глубокому тылу, осады, блокады, захват трофеев, уничтожение инфраструктуры и множество других исключений. Но даже при очевидной военной выгоде всё это оставалось отдельным, предельным слоем войны и воспринималось как одно из самых жестоких и осуждаемых её проявлений.

Именно поэтому сценарий ядерной, химической или биологической войны, который практически стирал различие между фронтом и тылом, выглядел из ряда вон выходящим.

И вот спустя десятилетия мир оказался в точке, где для исчезновения самой идеи о том, что война ведётся на фронтах, оружие массового поражения больше не нужно.

Благодаря беспилотным системам глубокий тыл на наших глазах перестаёт быть географическим понятием. В этой логике ни одно место на карте мира больше не защищено расстоянием – только пределом технических возможностей противоборствующих сторон.

И это довольно странным образом меняет сам смысл войны.

Непосредственная вовлечённость в боевые действия перестаёт быть уделом преимущественно военных и распространяется на население воюющих сторон. Степень вовлечённости конкретного города, региона или человека больше не определяется количеством километров до фронта, а зависит от четырёх возможностей противников:

1. наличия достаточного количества ресурсов;
2. наличия средств производства в нужном объёме;
3. наличия необходимых технологий;
4. целесообразности выбора конкретной цели.

Отсюда следует простой и довольно неприятный вывод, особенно для тех, кто привык считать, что война – вообще не их дело. Больше нет привычных эшелонов: фронт, прифронтовая зона, тыл, глубокий тыл.

И наши прифронтовые территории уже показывают эту логику в действии. Противник ежедневно целенаправленно бьёт по гражданским целям без очевидного военного смысла – ради медийного, политического или психологического эффекта, а иногда просто потому, что это возможно и дёшево. Сегодня масштаб таких ударов во многом определяется близостью к фронту. Но сама модель расстоянием больше не ограничена: как только появляются техническая возможность, ресурсы и смысл, она масштабируется на любую доступную глубину.

Та же логика работает и в обратную сторону. Мы регулярно наносим удары по объектам инфраструктуры Украины, стремясь максимально затруднить функционирование государства, и эти удары неминуемо сопровождаются сопутствующими потерями среди гражданского населения.

Хорошего во всём этом мало. Но в принятии этой реальности, возможно, есть большая польза.

И чем быстрее произойдёт принятие того, что война больше не существует где-то отдельно, на условной границе фронта, тем меньше тревоги и недоумения будет вызывать каждый новый эпизод или поворот событий. И речь здесь не о конкретной войне, а о том, что расстояние практически перестаёт быть защитой в принципе.

Ментол в МАКС

Может зеркало кривое?

Истинная природа описанной на видео ситуации верующему человеку вполне очевидна. Но и внешне она проявляется довольно незамысловато.

По сериалам профильным социологам можно диссертации писать, сильно экономя на сборе и валидации статистики. Потому что значительную часть этой работы за них уже проделал рынок.

Например, рынок сразу выясняет, какие образы аудитория узнаёт, какие принимает как правдоподобные и какое поведение персонажей воспринимает как естественное.

Сериал – коммерческий продукт. И помимо всех художественных соображений у него есть вполне прозаическая задача: его должна купить медиаплощадка. Уже площадка продаёт зрителю доступ к сериалу и зарабатывает на подписке или рекламе.

Задача продюсера здесь вполне прозаична: сделать сериал привлекательным для площадки. Для этого есть портрет её аудитории, статистика и измеримая цена собственной принципиальности.

А зрителю важно видеть то, что вписывается в его картину мира и считывается без дополнительных объяснений. Иначе он просто переключит.

Остаётся понять, кто составляет коммерчески значимую аудиторию – активно смотрит контент и при этом интересен рекламодателям как покупатель.

Возьмём очень грубо аудиторию 50–60 лет. Можно предположить, что человек Церкви в глазах большинства здесь – персонаж довольно нелепый, но в целом вызывающий сочувствие. Эти люди формировались под воздействием позднесоветской пропаганды, где церковный человек выглядел скорее безобидно-комичным, чем отрицательным. А волна сочувствия к возрождающейся Церкви конца восьмидесятых – девяностых добавила к этому флёр энтузиаста-чудака, почти юродивого, своими руками восстанавливающего никому по большому счёту не нужный полуразрушенный храм.

Ну а если посмотреть на аудиторию помладше? Это люди, в жизни которых Церковь, пусть в основном в виде храмов и народных традиций, присутствовала большую часть жизни. Прежнего сочувствия к ней уже не было, зато были демотиваторы с «попами на мерседесах» и «брегетами», ПГМ, а у тех, кто моложе, – ещё и «крестоповалы» с «пусси-райотами».

А ещё у всех есть общая черта: подавляющее большинство в сути православия и Церкви не понимает практически ничего. Зато почти у каждого есть одна, а то и две родственницы, бывающие в храме, чтобы «поставить свечку», да по известным поводам – когда «благодать» можно домой унести, – но с удовольствием рассуждающие о том, какой рукой что надо передавать и нужно ли развязать покойнику ноги. И всё это – с подвыкаченными фарфоровыми глазами и очень сосредоточенно-многозначительным, по-видимому православным, выражением лица.

И чем вам это не зеркало? Если такой персонаж безошибочно считывается как «православный», вопрос прежде всего к нам, воцерковлённым: как мы присутствуем в жизни людей, если образ настоящего православного человека так легко замещается этой карикатурой?

P. S. Дальше, похоже, будет ещё интереснее. Поглядим на себя глазами уже подросшего следующего поколения: они всё так же почти ничего не знают и не понимают о Церкви, хотя православие в виде ухоженных храмов, инстабатюшек, плюсов закона об оскорблении чувств и уроков основ религиозной культуры присутствовало в их жизни почти с рождения.

Ментол в МАКС

«...Вот сейчас допобеждаем противника и приступим к реформе армии. Приоритеты обозначены более-менее чётко: небо – на первый план, земля – на второй. На земле останется ровно столько, чтобы было кому обозначать присутствие. Всё основное внимание небу и всему, что против неба. Баллистика неплохо работает, когда противобаллистики в дефиците…»

Хорошее рассуждение – нажитое.

Но мне показалось интересным другое. Как так получилось, что в человеке, получившем третье ранение и проведшем на фронте больше трёх лет, столько же оптимизма, сколько пессимизма в человеке, завтракающем бенедиктом с лососем в «Кофемании» где-нибудь в Малом Черкасском?

Украинская политика имеет одну интересную традицию. Каждая последующая власть всегда обвиняет в плохой ситуации «попередников». Те претензии, которые накопились к власти Зеленского несравнимо больше претензий, накопившихся к Порошенко и тем более к Януковичу. Соответственно, его не просто будут обвинять, его демонизируют. Однако это произойдет только в случае сохранения украинской государственности…

Логика в этом рассуждении есть, но вывод, на мой взгляд может быть глубже.

Согласен: одна из главных проблем Зеленского, оттягивающих конец войны, – как безопасно выйти из власти, когда до этого дойдёт.

Пока идёт война, он остаётся центральной и во многом незаменимой фигурой конструкции. Но её окончание автоматически реанимирует внутреннюю политику, а вместе с ней возникнет главный для Зеленского риск: новый легитимный субъект, способный предъявлять претензии уже не как оппозиция, а от имени государства.

Как этого избежать?

Пойти на выборы – не вариант. После разморозки политического поля против Зеленского выйдет не один соперник, а весь украинский истеблишмент: старые партии, региональные элиты, военные, Порошенко, Тимошенко, Залужный, Буданов, Билецкий (признаны террористами) и те, кого пока не видно. Каждый будет строить программу в том числе на тезисе, что Зеленский всё испортил.

Диктатура – слишком токсично. Такое не примут союзники, не поддержат соратники и не переживёт сам Зеленский.

Преемник? Но система Зеленского слишком персонализирована, а поле зачищено: очевидного наследника нет, а тот, кто из окружения будет способен выиграть выборы, станет слишком опасен.

Конечно же, личные гарантии безопасности от союзников у Зеленского есть. Но новая власть может превратить ревизию его правления и претензии к окружению в государственную политику – а это уже другой уровень внешнеполитического давления. И прежние гарантии вполне могут быть пересмотрены: история Пиночета наглядно доказывает это.

Так что цитируемый выше пост проблему обозначил верно. Риск действительно возникнет в тот момент, когда сохранение украинской государственности потребует формирования новой легитимной власти, которой Зеленский уже не нужен.

И здесь этот вывод можно уточнить: полный демонтаж государственности не обязателен. При текущем раскладе сил более реалистичен сценарий, при котором после войны останется несколько территорий и политических центров с разными внешними покровителями – и, соответственно, несколько претендентов на право говорить от имени Украины.

Тогда значительно сложнее предъявить Зеленскому претензии от имени единого государства, пересматривать прежние гарантии и проводить последовательную политическую и юридическую ревизию его правления.

Но здесь возникает более сложный вопрос: где при таком раскладе место самому Зеленскому? На юге – скорее нет, на востоке – точно нет. На западе он тоже не нужен. Остаётся Киев.

Если удержать Киев и его международное признание как приемника украинской государственности, Украина формально вообще-то может сохраниться. Просто не в том объёме. Такой опыт был – Киев во времена гетмана Скоропадского.

Ну, в целом – вариант. Только здесь становится очевидным вот что.

Если для Зеленского потенциально опасно вовсе не уменьшение Украины, а, напротив, восстановление единой, нормализованной и политически самостоятельной страны, способной произвести новую легитимную власть, то сильно усечённая Украина, сохраняющая при этом нынешний центр власти, теоретически может оказаться для него даже интереснее.

В этом смысле расчленение или размывание украинской государственности вовсе не обязано быть чьей-то целью извне. Такая стратегия может возникнуть внутри самой власти как способ не допустить появления единого легитимного преемника, а затем быстро обрасти интересами других политических групп. И чем ближе окончание войны, тем больше будет появляться собственных вариантов будущего размежевания страны.

И если я прав, скоро мы увидим, как украинский политический истеблишмент начнёт подыскивать себе места по регионам, выбирая нужное купе. И думаю, у нас наверху это прекрасно понимают.

Ментол в МАКС

Запретные игры

«Если люди определяют ситуации как реальные, они реальны по своим последствиям».

Теорема Томаса

Помните, как 1 марта 2026 года бизнес обязали размещать информацию для потребителей на русском языке? Результатом стала волна поспешных, подчас откровенно нелепых переименований.

Норма только вступила в силу, а все уже побежали переводить и переделывать всё подряд — от вывесок до сайтов. Но очень скоро выяснилось, что такой тотальной русификации даже не требовалось.

Дело в том, что ни один закон не может заранее учесть все обстоятельства своего применения. После вступления в силу норма должна проходить проверку практикой: одни начинают её исполнять, другие спорят, третьи ждут первых решений и разъяснений. Появляются административные и судебные решения, постепенно уточняются смысл и границы нормы. В итоге многие законы и акты серьёзно корректируются, ограничиваются в применении, забываются или отменяются.

Это не означает, что каждый такой закон изначально был бессмысленным. Просто право — живой процесс: оно продолжает формироваться и после принятия текста закона.

Но так было раньше.

Сегодня же промежуток между появлением нормы и сложившейся практикой немедленно приватизирует коммерческий рынок. Правовая неопределённость становится инфоповодом — исходной точкой клиентского пути, а значит, и самостоятельным объектом коммерции. Есть повод заработать — почему бы не создать ажиотаж?

На неопределённости начинают зарабатывать сильно раньше, чем практика успевает прояснить, что именно требует новая норма. СМИ, ЛОМы, политики, общественники, юристы, маркетологи, производственники — все кто может использовать, новую норму, как инфоповод чтобы затащить как можно больше ресурсов в свою бизнес-модель. 

Поэтому ещё до появления официальных разъяснений закрепляется самая широкая и пугающая, но коммерчески удобная трактовка. Из страха нарушить требование, смысл и границы которого пока не ясны, все начинают исполнять норму именно так, ещё больше разгоняя массовую истерию.

И эта безоговорочность уже выглядит как подтверждение, что закон работает.

С вывесками всё свелось к нервотрёпке, издёвкам над законотворчеством и прибыли тех, кто хотел и сумел на этом заработать. Но здесь хорошо проявилась одна общественная закономерность.

Когда общество бездумно принимает к исполнению самую широкую трактовку новой запрещающей или предписывающей нормы, потребность в юридической критике и уточнении её границ ослабевает. Спорные положения никто не оспаривает, недостатки не выявляются, и сырая норма кажется вполне рабочей.

И вот здесь проблема выходит за рамки конкретного запрета. Отсутствие юридически содержательной критики создаёт у законодателя ложное ощущение, что регулировать через запрет просто и эффективно.

Запреты в регулировании нужны и важны как форма установления границ допустимого. Но если общество готово без разбора принимать их в самом широком виде, не требуя точной проработки рамок, у законодателя остаётся всё меньше оснований искать более сложные решения. Постепенно запрет перестаёт быть одним из инструментов и становится привычным способом регулирования. Это вовсе не безобидная история: она усиливает напряжение в обществе, обесценивает работу законодателей и бюрократии, но хуже всего — деформирует саму логику законотворчества, лишая её главного ориентира — поиска баланса общественных интересов.

Поэтому здесь возникает общая задача: найти новый механизм, который позволит обеим сторонам удерживать собственную позицию, пока смысл и границы новой нормы ещё только формируются. Государству — чтобы не терять свою монополию на трактовку нормы, обществу — чтобы не терять голову, превращая её исполнение в посмешище.

Ментол в МАКС

Любопытная статистика. Основная аудитория «Ментального ментола» в Максе – подписчики, перешедшие из Телеграма. Но ведут они себя на новой площадке иначе.

В Телеграме среднее соотношение реакций к просмотрам – 10%. Меньше – пост не зашёл или его не поняли. Больше – понравился.

В Максе средний показатель – 20%. Если пост не зашёл – от 10 до 20%, понравился – выше 20%.

При этом в Максе пост собирает просмотры в среднем три с лишним недели, а в Телеграме – полторы-две.

И реакции набираются по-разному: в Максе их количество продолжает расти вместе с просмотрами. В Телеграме почти все реакции оставляют первые читатели: дальше просмотры прибавляются, а реакции – практически нет.

Если бы это были разные аудитории, ничего странного. Но в Максе в основном те же люди, которые раньше читали канал в Телеграме. Причём переходили они не потому, что искали другой формат общения, а потому, что пришлось.

Как у одних и тех же людей так быстро изменились паттерны (привычки поведения) на новой площадке? Пытаюсь понять, пока не понял. ))

Но наш коллективный враг уже понял, что силой Россию не взять. Он, как и мы в отношении Украины, прекрасно понимает, с какими сложностями страна столкнется по выходу из войны, когда консолидирующий фактор прекратит своё действие, а проблемы останутся, усиленные последствиями войны. Вот на это время наш настоящий противник и возлагает самые большие надежды. И бесполезно будет взывать к обществу и напоминать, что война ещё не кончилась, что просто поменялись её методы, - общество слова не услышит. Уже сегодня нужно закладывать будущие основы отношений правящей элиты и народа, старый социальный договор с которым перестал действовать с началом войны. Подменные и подложные подходы не будут эффективными - нерв слишком оголен.

К практически исчерпывающему наблюдению Александра Ходаковского хочется добавить лишь одно небольшое уточнение: закладывать будущие основы отношений правящей элиты и народа — дело не только элиты, но и самого народа. Иначе как это можно назвать договором? Надёжный договор — всегда продукт хорошего диалога, а самый главный навык для хорошего диалога — умение слушать и слышать друг друга.
.

Творчество Бориса Рыжего для меня в молодости прошло совсем незамеченным. Наверное, потому что поэзию я в силу возраста уважал побойчее, с надрывом погромче и металлическим звуком в тестикулах – ну, как мне, по крайней мере, тогда казалось. А такое про осеннюю хандру, элегию и рефлексию считал скорее нытьём.

Мы с Рыжим практически земляки и почти ровесники, но как же странно, что написанное им в свои плюс-минус 20 так точно ложится в моё сознание человека за 50.

Удивительный поэт. Состоявшийся в неудачное время – на сломе эпох. Хотя, наверное, только в такое время и живут настоящие поэты. Несправедливо недооценённый и очень рано ушедший. Сегодня ему исполнилось бы всего 52 года.

Вот и кончилось лето - как тихо оно шелестело
на прощанье листвой. Потому и стою оробело
в голом сквере моем, на засыпанной снегом дорожке,
по колено в любви и тоске. Подожди хоть немножко,
хоть немного, прошу. Я еще не успел оглядеться
и прижаться щекой. Потому и хватаюсь за сердце,
что не видел цветов твоих синих, и желтых, и алых -
не срывал их в бою комарином, в руках не держал их.
Думал все, что успею еще, добегу и успею,
На последней пустой электричке доеду, успею.
Оказалось, что я опоздал. Оказалось иначе.
Потому и за сердце держусь я. И видимо, плача:
«Все могло быть иначе, неделю назад оглянись я -
и цветы и, не знаю, такие зеленые, листья»

Борис Рыжий

Очень многие в России так трогательно радуются победе правой партии АдГ («Альтернатива для Германии») на выборах в Саксонии-Анхальт, что невозможно это не прокомментировать.

И вправду, после победы перед АдГ — до недавнего времени партией-изгоем, которую германский политический мейнстрим усиленно маргинализировал, — открываются вполне очевидные перспективы.

Для реального политического марша этой партии, которую на уровне народных симпатий и без того активно поддерживал весь восток страны (бывшая ГДР), как раз не хватало большинства в парламенте одной из земель. Теперь АдГ может получить его в составе коалиции.

Казалось бы, при чём здесь Россия? При том, что АдГ выступает за диалог с РФ и снижение активной поддержки Украины. Но есть ли повод для такой радости?

Ну, для начала, АдГ — партия националистическая, построившая свою популярность на идеях евроскептицизма, протекционизма и возрождения величия Германии. Диалог с Россией ей нужен, чтобы вернуть дешёвые российские углеводороды на внутренний рынок.

Во-вторых, АдГ во многом партия реваншистская, и снижение поддержки Киева нужно как раз для того, чтобы начать накапливать капитал внутри страны и наращивать мощь Германии, а не тратить его на уже проваленные проекты снаружи.

А что бывает, когда немцы на реваншистских настроениях и идеях возрождения великой Германии начинают накапливать национальный капитал, — вопрос неоднозначный.

Но это всё и без меня очевидно. И я сочувствую попытке выдать желаемое за действительное: для нас сейчас отказ Германии от поддержки Украины был бы равен почти мгновенному окончанию войны. Но давайте, как всегда, посмотрим на эти перспективы с другого ракурса.

Вот, к примеру, Алис Вайдель — сопредседатель АдГ и одно из наиболее ярких лиц партии:

1. Против ЛГБТ — сама лесбиянка.
2. Против иммиграции — её сожительница из Шри-Ланки, и нанимала в прислугу нелегальных иммигрантов.
3. Против усыновления детей ЛГБТ-парами — сама вместе с партнёршей воспитывает двух детей.
4. За традиционную семью — считает, что в сожительстве возможны любые комбинации.
5. Патриотка Германии — проживает в Швейцарии.

Как вы думаете, насколько сложно будет развернуть такого политика в нужную сторону?

Ментол в МАКС

На этом фоне особенно показателен пример замечательного русского офицера Владимира Оскаровича Каппеля.

Каппель был убеждённым монархистом и по определению не мог разделять взглядов руководства Комуча — эсеровского антибольшевистского правительства, чуждого монархической идее.

И всё же он некоторое время занимал командные должности в Народной армии Комуча — в среде революционной, республиканской и по сути антимонархической.

Позднее в той же логике он оказался у Колчака. Тот хотя и собирал силы для борьбы с большевиками, но восстановление прежнего строя своей целью не ставил.

В этом смысл примера: Каппель был против большевиков, но его борьба не стала частью самостоятельного монархически настроенного сопротивления — напротив, он действовал внутри политических конструкций, чуждых его убеждениям. Значит, никакого сопротивления к тому моменту не было.

Поэтому февраль 1917 года здесь важен не как аналог сегодняшнего дня, а например, как предупреждение: доверие к лидеру государства ещё не означает готовности защищать само государство. Формула «люблю Россию и поддерживаю президента — он хороший, а его бояре плохие» только выглядит патриотично. Её удобство как раз в том, что она позволяет внешне оставаться на стороне государства, не принимая на себя внутренней гражданской ответственности за его защиту.

Но, как многократно показывает история, такая позиция часто играет против себя.

Ментол в МАКС

Царь хороший, бояре плохие

При описании нынешней внутриполитической ситуации я иногда провожу параллель с февралем 1917 года. И вот почему это действительно необходимо.

Дело не в совпадении обстоятельств. Они как раз разные: строй, страна, социальное деление, причины происходившего тогда и сегодня.

Но давайте посмотрим на отношения общества и государства, на то, как люди воспринимают власть и свою связь с ней. Здесь особенно интересен один феномен — доныне распространённый тип поддержки государства: когда лояльность к курсу власти держится не на понимании стратегии, системы и общего дела, а на единственной опоре — вере в человека на самом верху: будто бы всё ещё держится только благодаря ему.

Такая точка зрения по своей конструкции ненадёжна. Она сохраняет веру в верховную фигуру, её волю и заявленные ценности, но подрывает доверие к системе, через которую эта фигура действует как власть. Её последователь по-прежнему лично поддерживает лидера государства, но уже не в полной мере способен сопротивляться ударам по государству непосредственно: он вроде бы за власть, порядок и сохранение страны, но при желании его уже можно развернуть против опор строя — институтов, управленцев, элит и исполнителей, всех тех «бояр», без которых государство в действительности не работает как система.

Именно эта уязвимость и выражается старой формулой, хорошо понятной нам ещё со времён русских бунтов: «царь хороший, бояре плохие».

В феврале 1917 года это проявилось особенно чётко: значительная часть монархически настроенного общества не стала организованной силой сопротивления революционному демонтажу прежней власти и разрушению государственности.

Напомню, что республика была провозглашена только 1 сентября 1917 года да и то с оговорками, и практически до Октябрьского переворота вопрос о будущем устройстве страны не был окончательно закрыт.

Значит, возможность сохранить или восстановить монархию в тот момент была ещё вполне реальной. Император Николай II, наследник и великий князь Михаил Александрович были живы, члены императорской фамилии оставались в стране. Даже если признавать отречение Николая II легитимным, при наличии политической воли монархисты могли сплотиться вокруг династии, наследника или самой идеи сохранения монархии.

Но, как известно, этого не произошло ни в феврале, ни позднее.

И это красноречиво говорит о состоянии лояльности монархистов: она была обращена не к государству как самостоятельной ценности, которую нужно защищать, а прежде всего к личности царя.

Поэтому для многих из них попытка свержения прежней власти не выглядела поводом к сопротивлению: они и сами считали власть неправильной, разложившейся и неспособной управлять страной.

Могут возразить: сам царь уже всех достал, поэтому его никто и не поддерживал. Но это объяснение слишком примитивное. К февралю 1917 года только официальных членов монархических организаций насчитывалось десятки тысяч — больше, чем во многих революционных партиях. Значит, дело было не в том, что сторонников царя не было, а в том, что эта поддержка не превратилась в организованную силу защиты государственности.

Характерно и то, что определённая часть элит не только не пострадала, но и осталась у руля, возглавив революционное движение. А главный удар пришёлся как по самим монархистам, так и по тем, вокруг кого была собрана их лояльность, — по царю и его семье.

Окончание ↓↓↓

Этот комментарий к моему предыдущему посту на первый взгляд выглядит как попытка посетовать на то, что «богатые всегда живут для себя». Но, на мой взгляд, он поднимает гораздо более серьёзный и закономерный вопрос: а есть ли они, эти новые Невские, Донские, Минины, Пожарские, Потёмкины, Витте, Столыпины, способные вести страну к обозначенным целям? И мне показалось важным попытаться на него ответить.

Деньги делают деньги в основном для «избранных» и для их собственных нужд.
Судьба нации пока их мало интересует.
А почему, собственно, мы вообще рассчитываем, что люди, получившие доступ к большим деньгам и большим решениям, будут действовать в интересах страны, а не в своих собственных?

Выбор большой цели – не прихоть, а один из важнейших способов самосохранения сильной нации. И сама нация через общественный запрос определяет не фамилии чиновников, депутатов или общественников, а тип людей, которым готова открывать пространство для действия. Через интерес, поддержку, отклик и включённость.

На запрос «дайте нам равные права, справедливое отношение и достойный уровень жизни» первыми откликаются популисты, болтуны и имитаторы бурной деятельности – они умеют делить то, что им не принадлежит, обещать то, чего выполнить не смогут, и изображать работу над тем, что никогда не будет сделано.

Запрос на новую национальную цель требует уже людей, способных ответить на совсем другой вопрос: за счёт чего через …цать лет у страны вообще будет то, что можно делить?

Нет, это не означает, что социальные проблемы второстепенны. Просто рост благосостояния страны никогда не начинается с социальных расходов – он ими продолжается. Сначала экономика должна создать избыток: прибыль, капитал, рабочие места, налоги. И только затем появляются ресурсы на общественное благополучие: пенсии, образование, медицину, качественную работу бюрократического аппарата и нормальное функционирование государства в целом.

Вспомните резкий переход от почти полного игнорирования нужд людей в 90-е к вполне оптимистичному состоянию общества конца нулевых. Этот переход произошёл не из-за того, что кто-то вдруг решил: «Давайте займёмся нуждами простого человека». Закончилась фаза первичного передела и накопления капиталов, был ограничен бесконтрольный вывод денег из страны, а заметно бо́льшая часть доходов стала поступать в государственную казну через налоги, сборы и акцизы. И уже вслед за этим появились деньги на социальные расходы и благоустройство.

Поэтому вопрос стоит поставить не так: «интересует ли сегодняшнюю элиту судьба нации?», а вот так: «реализации каких целей требует само общество и каких людей готово выдвигать для этого?»

Если мы хотим бо́льшего благосостояния и более справедливого распределения, одного запроса на то, чтобы эффективнее делить то, что уже есть, недостаточно. Нужен запрос на цели совсем другого масштаба – на то, чтобы страна научилась создавать богатство в масштабе, превосходящем других, и строить собственное большое будущее. Тогда возникнет спрос на людей, способных такие цели ставить и реализовывать, а у них появится больше поддержки и пространства для действия. И совсем не обязательно, чтобы таких людей было большинство – достаточно некоторой критической массы. А перевёртыши и приспособленцы, поверьте, очень быстро подстроятся, как только задует ветер новой конъюнктуры. И когда эти цели будут достигнуты, накопленное богатство начнёт возвращаться обществу в виде социальных благ, эффективно работающих институтов и уважительного отношения государства к человеку.

Именно в таком большом замысле имеет значение каждый, каким бы малым ни казался его вклад. Мы не знаем имени того, кто стоял тридцатым во втором ряду копейщиков справа от Дмитрия Донского на Куликовом поле, но его участие в общем деле бесспорно. Как бесспорен и вклад почти никому не известного рядового, который вчера так и не дошёл до своей позиции где-нибудь к северу от Орехова.

И особенно важно, что такая цель откликается даже интуитивно – в отличие от денацификации и демилитаризации некоего сумбурного и без того уже обречённого государственного образования по неведомой линии и на непонятных условиях. При таком горизонте даже масштаб текущих и возможных потерь выглядит соразмерным.

Здесь нечего стесняться своих амбиций: в конечном счёте это вопрос долговременного сохранения нашей государственности. Торг уже идёт – и пока складывается в нашу пользу.

Когда благополучие будет зависеть от русских денег, русского финансового рынка и отношений с Россией, лояльность станет выгодной. Поэтому цель вполне оправдана: экономическая экспансия на европейские рынки и превращение России в «цветущий сад» для европейцев – в центр, вокруг которого выгодно существовать уже на наших условиях.

Но и цели такого масштаба не измеряются результатом одной битвы или даже большой войны. Их смысл простирается далеко за пределы дня текущего.

И когда в размышлениях о Куликовской битве я представляю себе московского князя Дмитрия за мгновение до сражения, во главе русского войска, которое с таким трудом удалось собрать и объединить, я отчётливо понимаю: он не мог не отдавать себе отчёта, что победа русских не разрушит власть Орды и что сам он, скорее всего, даже не доживёт до её падения. Но, бросая этот вызов, он уже обозначал силу, претендующую на её место.

И смотрел он гораздо дальше самой битвы – туда, где среди будущих руин некогда непобедимой Орды уже проступали контуры нового сильного русского государства, которому через века предстояло стать самым большим на земле.

Вот это, на мой взгляд, цель масштаба нации, которая в своей истории не раз выживала и становилась сильнее именно потому, что умела смотреть дальше текущих потерь и боли – далеко за горизонт ещё не законченной войны.

Ментол в МАКС

Пусть деньги делают деньги
(Мысли, навеянные обретением мощей св. блгв. кн. Дмитрия Донского и приближающейся 646-й годовщиной Куликовской битвы.)

Время привычных территориальных империй и крупных геополитических альянсов прошло. Поэтому как абоненты на Западе с их фобиями перед ненасытным русским имперским аппетитом, так и наши идеологические агенты с разговорами о Союзе/Империи 2.0 выглядят одинаково нелепо – будто потеряли связь с реальностью

Сегодня нет смысла брать под контроль обширные территории и тратить силы на их удержание. Но и замкнуться в своих границах невозможно – даже крупная держава не способна копить богатство в отрыве от мировой экономики: капитал работает только в движении. Поэтому борьба смещается с территорий на рынки и финансовые потоки, а главным становится вопрос: в чьей экономике работает ваш капитал? Если в чужой, вы периферия – даже если часть дохода возвращается. Отсюда и конкуренция за место среди экономических центров, определяющих устройство мировых рынков, – и у России есть исторический шанс войти в их число.

Сейчас такие разговоры кажутся почти нереальными. Нас обложили всевозможными санкциями, отменили где смогли, по нам летит всякое, купленное на западные деньги. Но вспомните Тегеранскую конференцию 1943 года: стратегическая инициатива только-только перешла к Красной армии, второй фронт ещё не был открыт, часть страны оставалась оккупированной – а уже обсуждалось устройство послевоенного мира. Именно так правильно.

Можно, продолжая считать квадратные километры освобождённых территорий, уже рисовать финансово-политическую карту нового мира, смутные очертания которого проглядывают сквозь туман войны.

На этой карте уже определены два крупнейших центра экономического притяжения – США и Китай. Третьим мог бы стать ЕС, но он катастрофически быстро теряет способность оставаться самостоятельным полюсом. Капитал, промышленность, технологии и рынок есть, но собрать их в единый контур и заставить работать на себя всё труднее.

ЕС – союз государств с разными бюджетами, долгами и возможностями, поэтому мобилизация действительно больших собственных денег сразу упирается в вопрос, кто за это заплатит и кого придётся обидеть.

Вернуть в необходимых объёмах капитал с американского рынка не легче – это быстро приведёт к политической конфронтации с США, не говоря уже о потере доходности.

Китаю Европа как самостоятельный центр тоже не нужна – это прямой промышленный и технологический конкурент. Ему нужны её рынок, бренды, технологии и производство, встроенные в китайский экономический контур. Поэтому Европа должна оставаться платёжеспособной и производящей, но без финансового избытка, из которого возникает самостоятельность.

Получается, бедная Европа не нужна, но богатая нужна ещё меньше.

Здесь появляется интерес России. Нам нужны европейские деньги. Без этого капитала мы сами рискуем остаться периферией. Самостоятельный ЕС нам нужен не больше, чем США или Китаю, но, в отличие от них, нам нужна Европа богатая, производящая и способная генерировать капитал. Без российского ресурсно-энергетического основания вернуть эту способность ей будет не по силам. Но и России нет смысла возвращаться в поставщики дешёвых ресурсов, на которых Европа создаёт капитал для чужих финансовых центров. Синергия возможна в общем экономическом контуре, где европейская промышленность на наших ресурсах генерирует прибыль, а Россия становится его финансовым центром – местом, где эти деньги делают бо́льшие деньги.

Формула «Европа от Лиссабона до Владивостока» ещё в 2010 году звучала у В. В. Путина как идея общего экономического пространства. Сегодня её можно ставить жёстче: не союз и не новый альянс, а единый экономический контур с центром в РФ – и Россией как его основным бенефициаром.

За это придётся бороться – деньгами, инвестициями, инфраструктурой, лоббированием, культурной экспансией, мягкой силой – и не только.

Ответ на главный стратегический вопрос – где будут работать деньги, заработанные между Лиссабоном и Владивостоком, – должен измениться кардинально: эти деньги должны делать деньги в России.

Окончание ↓↓↓

Колобка за что повесили?

В психологии есть такое понятие – смещённая агрессия.

Когда человек не может выразить гнев или раздражение по адресу источника их происхождения, потому что это слишком рискованно или невозможно, а рядом появляется новый раздражитель, на который агрессию можно направить свободно, этот раздражитель принимает на себя непропорционально много агрессии, что называется, и за себя, и за того парня.

Подобным образом фильм «Колобок», не успев выкатиться на экраны, уже получил столько хейта на свою голову, что и иным иноагентам не снилось. И очевидно, что такой напор никак не объясняется ни качеством самого фильма, ни действиями его продюсеров, которые намеренно или ненамеренно подставились под удар, лоббируя даты премьеры в собственных интересах. В конце концов, не они первые. Да и вообще сильно сомневаюсь, что большинство возмущённых относится к армии фанатов «Человека-паука», обиженных переносом даты его показа.

Но интересно, что пинали «Колобка» практически все, включая проплачиваемые сетки и СМИ крупных медиахолдингов. И такой масштаб уже сложно объяснить одной только стихийной реакцией.

Не знаю, была ли эта история с самого начала управляемой или пиарщики просто вовремя увидели её потенциал и подхватили. Но сильно сомневаюсь, что у продюсеров «Колобка» нашлось столько денег, чтобы заставить говорить о нём практически всё русскоязычное инфопространство.

Значит, интерес был ещё у кого-то, кто располагает такими возможностями и по роду деятельности работает с общественными настроениями. И это точно не Marvel. ))

Если предположить, что речь идёт о подрядчиках госструктур, работающих с общественным мнением, то к качеству такой работы возникает уже довольно много вопросов.

Дело в том, что смещённую агрессию можно вызвать и намеренно: достаточно подбросить подходящий раздражитель там, где негатив уже накопился, но не находит выхода.

Такой механизм широко используется и в политике. В социологии и конфликтологии его называют канализацией социального недовольства. Накопившийся негатив направляется на безопасный объект, позволяя дать ему выход и одновременно сместить внимание с источника напряжения.

Например, людей могут сильно раздражать административные ограничения, несмотря на то, что они объясняются государственными интересами или соображениями общественной безопасности. Непосредственно с этим раздражением никто не работает, но и сами люди открыто возмущаться ограничениями не спешат, поскольку никому не хочется выглядеть неадекватом, игнорирующим реальные угрозы, «раскачивающим лодку» или, ещё хуже, работающим не на ту сторону.

В результате раздражение никуда не исчезает, а высказать его по адресу оказывается невозможно.

А вот применение административного давления в сфере, никак не связанной с безопасностью или идеологией, уже не воспринимается как вынужденная необходимость. И здесь накопившиеся недовольство и гнев можно выражать открыто, не особенно разбираясь, действительно ли у прежних ограничений и нового повода один и тот же источник.

В результате люди, как в случае с «Колобком», необоснованно снижают рейтинг в знак протеста, зло и саркастично комментируют, поддерживают бойкот и раздувают шум в соцсетях, заодно обеспечивая всей истории дополнительное паблисити. И получают облегчение: злость обретает объект и возможность действия, а ощущение бессилия в моменте ослабевает.

Но цель канализации не в том, чтобы просто дать выход накопившемуся недовольству, а в том, чтобы сместить внимание с его источника. Если новый объект, становясь мишенью для этого недовольства, снова возвращает внимание к исходной причине, например, к давлению административного рычага, то источник никуда не исчезает, а раздражение лишь усиливается.

И в этом, пожалуй, главный вывод из всей этой истории.

Напряжение проще снимать по мере возникновения, чем потом пытаться управлять уровнем накопленного. А уж если оно накопилось, удачно сменить адрес раздражения – ещё не значит снять вопросы к его источнику.

Ментол в МАКС