В концепции ядерной, биологической и химической войны меня ещё со времён занятий по гражданской обороне задевало то, что всё это оружие в пособиях описывалось прежде всего как средство массового поражения гражданского населения.

Задевало прежде всего тем, что даже само обсуждение таких сценариев довольно сильно меняло моё привычное представление о войне – представление человека, привыкшего к исторической концепции, в которой победа добывается на поле боя, а целенаправленное истребление гражданских для достижения военных целей неприемлемо. И, например, тот факт, что удар по Хиросиме так и не получил однозначного международного осуждения, казался мне дико странным.

Такая парадигма складывалась из традиционной нравственной догмы, в которой фронт и тыл хотя бы в этическом смысле оставались разными пространствами, а их смешение воспринималось как следствие жестокости, военной грязи или чьего-то извращённого политического расчёта.

Исторически, если не считать карательных операций, гражданское население оказывалось непосредственно внутри войны прежде всего в местах боевых столкновений и на прилегающих территориях. Да, были бомбардировки городов, удары по глубокому тылу, осады, блокады, захват трофеев, уничтожение инфраструктуры и множество других исключений. Но даже при очевидной военной выгоде всё это оставалось отдельным, предельным слоем войны и воспринималось как одно из самых жестоких и осуждаемых её проявлений.

Именно поэтому сценарий ядерной, химической или биологической войны, который практически стирал различие между фронтом и тылом, выглядел из ряда вон выходящим.

И вот спустя десятилетия мир оказался в точке, где для исчезновения самой идеи о том, что война ведётся на фронтах, оружие массового поражения больше не нужно.

Благодаря беспилотным системам глубокий тыл на наших глазах перестаёт быть географическим понятием. В этой логике ни одно место на карте мира больше не защищено расстоянием – только пределом технических возможностей противоборствующих сторон.

И это довольно странным образом меняет сам смысл войны.

Непосредственная вовлечённость в боевые действия перестаёт быть уделом преимущественно военных и распространяется на население воюющих сторон. Степень вовлечённости конкретного города, региона или человека больше не определяется количеством километров до фронта, а зависит от четырёх возможностей противников:

1. наличия достаточного количества ресурсов;
2. наличия средств производства в нужном объёме;
3. наличия необходимых технологий;
4. целесообразности выбора конкретной цели.

Отсюда следует простой и довольно неприятный вывод, особенно для тех, кто привык считать, что война – вообще не их дело. Больше нет привычных эшелонов: фронт, прифронтовая зона, тыл, глубокий тыл.

И наши прифронтовые территории уже показывают эту логику в действии. Противник ежедневно целенаправленно бьёт по гражданским целям без очевидного военного смысла – ради медийного, политического или психологического эффекта, а иногда просто потому, что это возможно и дёшево. Сегодня масштаб таких ударов во многом определяется близостью к фронту. Но сама модель расстоянием больше не ограничена: как только появляются техническая возможность, ресурсы и смысл, она масштабируется на любую доступную глубину.

Та же логика работает и в обратную сторону. Мы регулярно наносим удары по объектам инфраструктуры Украины, стремясь максимально затруднить функционирование государства, и эти удары неминуемо сопровождаются сопутствующими потерями среди гражданского населения.

Хорошего во всём этом мало. Но в принятии этой реальности, возможно, есть большая польза.

И чем быстрее произойдёт принятие того, что война больше не существует где-то отдельно, на условной границе фронта, тем меньше тревоги и недоумения будет вызывать каждый новый эпизод или поворот событий. И речь здесь не о конкретной войне, а о том, что расстояние практически перестаёт быть защитой в принципе.

Ментол в МАКС