Янкус.txt

Исследуя тему мужской и женской сексуальности, я задаюсь вопросом, а возможна ли встреча?

Каждый из нас заточен внутри своей психической жизни и своих сценариев, нам и самим бывает сложно в них разобраться, а тут еще и другой, с его историей, ожиданиями и надеждами.

В привычном патриархальном мифе женщина выступает в качестве объекта-желания и еще становится на место симптома мужчины. И как она в этом располагается и реализуется? А мужчине в этом все вообще как? С чем он имеет дело, оказываясь в отношениях с женщиной?

Вроде бы это должно способствовать взаимопониманию, но как правило мы просто отыгрываем заложенный сценарий (миф), не имея возможности ни остановить, ни перенаправить происходящее.

А если я сам для себя сильно выпадаю из привычных культурно навязанных сценариев (мифов) и вообще стыдно показаться другому на глаза?

Как мы вообще рискуем приближаться к другому? И к другому ли? Что заставляет нас оставаться или убегать после первого свидания? Если до него вообще доходит. Что мешает выстроить диалог или, наоборот, облегчает?

У меня появилась идея поисследовать в групповом диалоговом формате не просто привычно разыгрываемые сценарии (мифы), но и как мы их приносим в отношения. Строим ли мосты или ждём инициативы? Слышим друг друга или что-то вечно мешает? С кем легче наладить связь с мужчинами или женщинами?

Для этого приглашаю на групповой созвон в ЗУМ: мужчин, женщин и пары.

С вас готовность говорить о своих трудностях в отношениях, и взаимодействовать с другими участниками, с меня интерпретации сценариев и подсвечивание внутренних конфликтов, которые вызывают трудности во взаимодействии.

Все это вы сможете разобрать потом в своем личном анализе.

Количество ожидаемых мужчин 3, количество женщин так же равно 3.

Дата и время согласовывается по мере набора группы. Скорее всего это будет воскресенье, вторая половина дня, длительность 2 часа.

Цена 3000р.

Для бронирования места и короткого собеседования пишите в лс @Valentina_psy

#психоанализ #психоаналитикМосква #групповойанализ #диалогмеждумужчинойиженщиной

Для желающих соприкоснуться с практикой живого психоанализа — отличная возможность.

Валя очень тонкий специалист и мыслитель с поистине психоаналитическим складом ума, что даже среди населяющих профессию явление нечастое, если под этим мы имеем ввиду верность духу фрейдовского открытия, а не букве каких-либо школ.

Аристотель рассуждает об этом так: любая из наук нужна для каких-то целей. А цели связаны с человеческим несовершенством.

Вот, например, не можем мы в пространстве перемещаться усилием одной лишь воли на любые расстояния, у нас возникает потребность в корабельном деле — мы развиваем навигацию, умение читать карту звёзд и так далее.

А у богов недостатков нет. И если бы боги спустились к нам на Землю, какая из наших наук могла бы их заинтересовать?

Только «первая философия», то есть метафизика: она не служит каким-то вне её лежащим целям, но суть деятельность самодостаточная и полная в себе самой.

Дополню: возможно, богам также интересно было бы попробовать убраться в квартире. Едва ли у них на Олимпе бывают такие развлечения.

Если, конечно, предложить им хорошую утварь.

Практика философии

Теория философии — это мышление. Практика философии — оно же. Грань между первым и вторым не то что тонка — её и не было никогда, она здесь просто невозможна.

Философия всегда есть работа с конкретным опытом мышления, пребывания в нём, в этом разрезе она по сути своей намного ближе к религии, чем к науке. Впрочем, если мы идём дальше в эту искуственно расчерченную сетку координат, мы и в самой науке обнаруживаем те же аспекты религиозности. Ну что может быть мистичнее созерцания чисел, взаимодействия с невообразимыми топологическими пространствами, проникновения за поверхность видимой реальности?

Попытки объяснить пользу философии какими-то внешними по отношению к ней самой критериями просто смешны.

Недавно одна мудрая женщина рассказала мне, как она подходит к вопросу уборки в квартире. У неё есть не предметы быта, но утварь: красивый медный таз, приятные наощупь тряпки и ароматные масла. Уборку она превращает в такой процесс, в котором приятно и интересно быть. Подробный и чувственный.

Не что-то такое, что нужно перетерпеть, чтобы потом было чище жить. Процесс должен стать собственным обоснованием, он ведь и есть сама жизнь, а не какое-то досадное обстоятельство, которое нужно пройти, чтобы настоящую жизнь потом жить приятнее.

Так и философия не является внешней по отношению к мышлению примочкой, средством его улучшения, которым нужно заниматься, чтобы прийти к каким-то внешним результатам.

Философия — это подлинная жизнь мышления.

Ведь мы мыслим — хотим того или нет — всегда. Даже если сами того не замечаем.

Так вот, философия — это всего лишь способ заметить то, что и так происходит, и сделать этот процесс подробным и чувственным. Вернуть ему полноту. Освоить мышление как собственный дом.

Расспрашивал маму об обстоятельствах своего рождения, и, среди прочего, узнал следующее: в период беременности мама начала интересоваться Христианством, а, поскольку источников в нашей глуши тогда было не достать, то читала она — и прямо перед родами, цитирую, «ходила в обнимку» — с книгой «Жизнь Иисуса» Гегеля.

Итак, Иисус и Гегель — вот, кто со мной не то что с первого дня на этом свете, но и раньше.

Команда молодости нашей.
Команда, без которой нам не жить.

Живой Декарт

Читая философские тексты, постоянно переживаю недоумение от степени несовпадения написанного с общим дискурсивным образом автора. Особенно среди тех, кто его ругает (ругают, получается, не оригинального автора, а всегда соломенное чучело).

Вот с Декартом, например. Основатель европейской рациональности, холодный ум, фундирующий самопрозрачного субъекта, дуалист материи/духа и тот, кто изгоняет из созерцания Бога всё трепетное и сакральное своими доказательствами — ну буквально всё мимо.

Невероятно страстный и живой философ, утверждающий единство подлинной субстанции. А начало своего пути в математическое постижение вселенной он вспоминал как явление «духа истины, нисходившего на него, чтобы овладеть им» с громами, молниями и прочими спецэффектами.

Как вам такой исток европейской рациональности?

И совершенно мы проходим мимо сути дела, когда знаменитые ходы Декарта с «когда я сплю, я вижу то, чего нет — может, и здесь я сплю и органы чувств меня обманывают» и злым демоном, который подтасовывает математические расчёты, воспринимаем как мыслительные эксперименты, которые нужно пробежать рассудком, чтобы вывести из них следствия — и идти дальше.

В «Размышлениях о первой философии» Декарт пишет (касательно уверенности в существовании вещей вне себя):

...полагаю, я поступлю хорошо, если, направив свою волю по прямо противоположному руслу, обману самого себя и на некоторый срок представлю себе эти прежние мнения совершенно ложными домыслами — до тех пор, пока, словно уравновесив на весах старые и новые предрассудки, я не избавлюсь от своей дурной привычки отвлекать моё суждение от правильного восприятия <...> Однако решение это исполнено трудностей, и склонность к праздности призывает меня к привычному образу жизни.

Это не описание мимолётного мысленного эксперимента. Это полноценная практика, которая требует выдерживать себя, длить — до перестройки самого мыслящего, а не до простого обнаружения им какого-то логического следствия.

Более того, в тех же главах Декарт рассуждает о том, что, хотя каждое представление, поставленное в воображение органами чувств, может оказаться ложным, несомненной остаётся сама способность воображения.

Он учит свой разум не покупаться на картинки представлений — с тем, чтобы разум пребывал в себе, обнаруживая собственный покой и самотождественность.

Удивительно здесь смыкаются западный рационализм с восточным мистицизмом.

А это Лакан, ему в пару.

Если мне подряд попадаются сплошь вакхические и эротические метафоры истины — стоит ли начать задаваться вопросом, что вселенная пытается мне сообщить?

У меня последнее время такая мысль: сделать раз в неделю семинар о том, что такое «мы», как в этом «мы» быть собой, как себе присвоить это «мы»: форм множество и все нам известны прекрасно: это и частушки, и страшилки, и анекдоты, игры, сказки — и так далее.
И вот я хочу разбирать то, как нам вернуться к ним, как естественной потребности, целительному истоку, к самим себе.

Важно, впрочем, чтобы Я не растворялось в Мы без остатка. Также важно, чтобы одно Мы не растворялось без остатка в другом.

Путь интеграции отнюдь не беспроблемен, на нём встаёт огромное количество разных вопросов. Такими вопросами с разных сторон занимаются и философия, и социология, и психоанализ, и кто только не.

Вот мой друг и коллега Илья задумал семинар, касающийся этого вопроса с предельно практической стороны, и мне симпатична его идея подойти к нему с точки зрения фольклора как натурального медиатора включения Я в Мы.

Рекомендую:

Матрёшка Мы

Мы — это источник устойчивости для Я, внешняя по отношения к нему сетка координат, внутри которой, через систему опосредований и соотнесений, Я может не бояться потерять себя даже там, где от него требуется изменение.

Например: встречаются два Я и вступают в некое отношение. Каждое из них устремляется в это отношение для реализации своего желания, но при столкновении оказывается, что желание не может реализовываться всегда и во всей полноте: другой тоже чего-то хочет, а чего-то не хочет, и мне нужно корректировать своё изначальное желание. Где-то себя ограничивать, а где-то и исполнять желание другого.

Это воспринимается Я как угроза: что, я должен отказаться от полноты своей реализации?

Тут и разворачивается пресловутая война всех против всех. А варианты её исхода — это установление господско-рабских отношений, разрыв или производство Мы, включающего оба этих Я. Потому что он/она — внешнее по отношению ко мне, а Мы имеет ко мне прямое отношение: этому Мы я сопричастен, в этом Мы есть частичка Я. Больше того, спроси меня, кто я такой — и часто я отвечу через отнесение себя к тому или иному Мы.

Здесь появляется возможность изменить своё желание, не опасаясь полностью распасться: в этом Мы я нахожу опору, способную удерживать меня извне. Это Мы — например, семья — то, во что каждый из нас вкладывается и от чего каждый получает какие-то бенефиты.

Мы — это система опосредований, а не просто сума двух Я.

1 + 1 = 3.

А дальше — огромная матрёшка вложенных друг в друга Мы: семья, город, профессия, нация, государство, религия etc.

Механизм на разных уровнях действует похоже. Скажем, некая нация устроила геноцид другой нации. Событие давно миновало, больше ста лет как. Но первая нация до сих пор его не признаёт, что не позволяет установиться добрососедским отношениям в политическом взаимодействии двух стран и по сей день.

Почему не признаёт? Да потому что у того Мы, которым является нация, есть скрепляющий его миф: мы — славный народ: гостеприимный, доблестный, чудесный и честный. Сказать «мы устроили геноцид» — значит, подвергнуть этот миф сомнению, что грозит крахом Мы — если, как и в первом примере, у этого Мы нет более общей сетки координат.

Совершить такое действие позволит лишь включение обоих этих национальных Мы в объемлющую их систему: Мы — человечество. Эта расширенная сетка поможет найти вовне опору, позволяющую отнестись к собственному мифу критически, признать неоднозначную ситуацию, принять ответственность и всё из неё вытекающее — и при этом остаться собой.

Нечасто застанешь Гегеля за танцами.

Ценные моменты повседневности.

Единого много не бывает.

С этой точки зрения, кстати, интересно пересматривать тот процесс, который происходил в сфере знания на рубеже Средневековья и Нового Времени.

Новые направления, возникшие в это время — эмпиризм и рационализм (чтобы столкнуться с условностью этого деления, достаточно просто пару раз открыть книги тех, кого мы зачисляем по тому или другому разряду, и, например, увидеть в тексте Бэкона, которого мы называем основателем эмпиризма, как он ругает эмпириков: каких, интересно, если он первый из них же?) — объединяет стремление к обновлению знания.

Свежие умы, пришедшие в мир в этот период, застали огромное, детально проработанное, разветвлённое здание схоластической науки. Их общий пафос заключается в том, чтобы сказать: погодите-ка, всё это, конечно, интересно, но что, если всё это здание зиждется на ложных основаниях? Если в основу всех рассуждений изначально положены неверные данные, то даже при супер-правильных и логически безупречных методах выведения (а схоластика славится именно своей работой с силлогистикой), всё это здание в целом может оказаться туфтой.

Начинается война со схоластикой. Возникает потребность отмотать назад всю цепочку опосредований и найти то непосредственное, от чего можно оттолкнуться для построения новой науки. И вот тут-то начинается разница.

Товарищи вроде Бэкона и Гоббса за самое очевидное, непосредственное и первичное принимают существование вещей, то есть тел. Интуиция, и по сей день очевидная для многих берущихся за рассуждение: ну правда, звучит разумно. Вещи просто есть, это уж потом приходим мы с какими-то там мыслями по их поводу.

Но Декарт идёт другой дорогой: если мы действительно ищем что-то непосредственное, то вещи не оказываются первыми на этом пути. Само существование вещи опосредовано для меня органами чувств, доставляющими сведения о ней в сознание. А вопросом о непосредственности задаётся всё-таки не вещь, а сознание. Значит, говорит Декарт, с него-то и следует начать. Cogito и все дела.

Но дальше, начав с разных вариантов непосредственного и самоочевидного, ребята выводят цепочки следствий. И чем больше мы вникаем в гоббсовскую логику или декартовские доказательства существования Бога, тем больше удивляемся: насколько же все эти противники схоластики повторяют её собственные ходы (с некоторой, конечно, разницей).

Так что картинку «они отменили старое знание и построили новое» приходится отбросить в пользу менее абстрактной: это не отмена, а переосвоение старого знания, соединяющее его с конкретикой существования.

За полтора года, прошедшие с момента написания поста, я сам изрядно продвинулся в гегелеведении, так что время самостоятельно уточнять своё прочтение.

Итак, научное (системное) знание на первом этапе представляется индивиду чуждым, противопоставленным достоверности непосредственного самоощущения. И искомое соединение происходит вовсе не путём абстрактного уничтожения этой разницы: тут всё гораздо интереснее.

Но сначала уточним кое-что в исходной конфигурации.

Индивид является в мир, который до него уже продумывали. Перед ним встаёт двойственная задача: во-первых, работа с раскрым ему в моменте соприкосновения налично-данным миром, в ходе которой он должен переваривать его в формы мышления. То есть, снимать инаковость, отчуждённость этого мира, присваивая его себе в форме мысли. А во-вторых — освоение предыдущих форм такого освоения, которые зафиксированы в произведениях культуры — и, таким образом, тоже представляются индивиду как чуждое, инаковое ему. Но в ином качестве.

Когда-то уже были люди, которые проделали с действительностью первый тип работы. Их работа упакована в форме знания, которое гораздо проще усвоить, чем произвести с нуля. То, что некогда занимало лучшие умы человечества на протяжении всей их жизни, сегодня школьники проходят за несколько уроков в пятом классе.

И сразу же нужно внести уточнение: речь не только о знании, но и о практике самой жизни. Возьмите в пример гаджеты: то, что мы осваивали как сначала дисковые, потом кнопочные, а потом бескнопочные телефоны, чему мы удивлялись и к чему себя приспосабливали, для рождённых позже оказывается уже-данным, что становится частью наличного бытия как бы естественным образом: мир уже таков.

Всё это знание не может быть усвоено простой его передачей. Старая добрая истина: никого ничему нельзя научить. В монаде нет окон. Можно создать условия, в которых индивид породит знание в себе, указать ему цель и путь, но пройти этот путь ему всё равно придётся самостоятельно. Почему? Да потому что присвоение знания — это в том числе изменение себя, трансформация.

Таким образом, знание может стать действительным только через трансформацию субъекта в его существе, и этому процессу Гегель посвящает несколько увлекательнейший глав «Феноменологии духа», к которым я обращусь позже.

То, что закон противоречия называется также законом непротиворечия — это нарушение закона противоречия (непротиворечия).

Кто не испытывал эффекта всепонимания, доступного при работе с такими текстами как «Тимей» Платона или «Феноменология духа» Гегеля — не знает, что такое счастье в его самом чистом виде.

Эти произведения создают абсолютно герметичное пространство, которое при первом (и втором, третьем, десятом, etc) приближении ощущается разумом как крайне неудобное, некомфортное, как радикально сопротивляющееся любой возможности понимания. Но эта-та их радикальная инаковость самоочевидности наличного сознания и подготавливает условия для эффекта, который может случиться только через работу, через насилие над собой.

Такие произведения действительно охватывают собой весь мир, всё сущее, и охватывают тем необходимым образом, который заставляет вспомнить гегелевское настаивание на единстве философии. Это часто читают как высказывание тоталитарное, государственническое: есть, мол, философия моя — и неправильная.

Но даже такой радикальный противник Гегеля, как Делёз, хочет он того или нет, в конечном итоге взбирается на те же холодные вершины духа, где различия не то чтобы стираются: напротив, в их абсолютной прозрачности и высвечивается единство инакового, соединённого — в конечном-то итоге — в познающем Духе, который есть всегда, везде, но каждый раз локализован в единственном акте понимания, пронизывающем сущее и синтезирующем всю сложную цепочку опосредований, которая суть его плоть, или тело.

А энтелехия тела — душа, причастная единству.

Тем и живы.

Неприлично логично

Гоббс иногда ну такой англичанин, простите уж за стереотипы. Вот эти автокомментарии в разделе про логику по типу «чтобы это понять, надо делать так, только не делайте этого на людях, а то решат, что вы свихнулись» — это же очень смешно.

Получается, логика — это исподнее речи и мышления (что для Гоббса одно и то же): само её наличие это хорошо, но прежде чем выводить на люди, нужно эти логические структуры облечь в приличные фразы.

Ну не будете же вы в светском обществе в нижнем белье щеголять, ей-Богу. Хотя сам факт его наличия под одеждой этим обществом и приветствуется.

Янкус.txt pinned «Набираю учеников на частные занятия по философии Я не академический философ, так что скучать не придётся. Программу оформим под ваши личные запросы, это может быть как базовый философский инструментарий, карта зон и ориентация на территории (есть успешный…»

Логос хаоса

В последнее время, перечитывая старые добрые и давно знакомые диалоги Платона, всё больше обращаю внимание на шумы и шорохи, казалось бы, случайные по отношению к «главной мысли»: затёкшие ноги, икоту Аристофана, шутки и оговорки.

Тело текста даёт мышлению более плотное пространство, чем сухая схема: вместе с логическим содержанием всегда проникает его обратная сторона, первородный хаос, из которого, по самому же Платону, демиург сотворил Космос. Вернее, творит — потому что время сотворено вместе с Космосом, а значит нет момента «до» творения — напротив, все моменты того, что мы переживаем как время, расположены внутри этого одномоментного акта.

Хаос в этом акте не уничтожается, он остаётся здесь же, обратной стороной различимых вещей.

Истина не дана, она предполагается. Но путь к ней тернист, прерывист, усеян сбоями и задержками. На каждого мудрствующего словом Платона найдётся безумствующий телом Диоген: выйдет на площадь, вывалит своё достоинство и возмутит вкусы высокородной публики. По какой-то причине само это поведение есть акт философствования, а не что-то дополнительное к нему.

Так отчего же Платону не писать об элементе хаоса прямо, вместо того чтобы раскидывать по тексту эти его материальные следы? А оттого, что прямой взгляд на хаос в принципе невозможен: логос существует не где-то параллельно, как ещё одна вещь или ещё одно состояние мира — он сопутствует самому различающему взгляду.

Берясь описывать хаос, я всё равно буду строить схемы, упорядоченные хотя бы грамматикой, вечно буду промахиваться мимо своего объекта.

Богу — богово, кесарю — кесарево. Рассуждение устремляется к вечным самотождественным формам, и мы следуем за ним по тексту, лишь иногда спотыкаясь о разбросанные тут и там подсказки. Отбросить их как ненужное — значит предать истинный путь мысли. Систематизировать их и описать — значит нейтрализовать в качестве того, чему они служат.