Кто не испытывал эффекта всепонимания, доступного при работе с такими текстами как «Тимей» Платона или «Феноменология духа» Гегеля — не знает, что такое счастье в его самом чистом виде.

Эти произведения создают абсолютно герметичное пространство, которое при первом (и втором, третьем, десятом, etc) приближении ощущается разумом как крайне неудобное, некомфортное, как радикально сопротивляющееся любой возможности понимания. Но эта-та их радикальная инаковость самоочевидности наличного сознания и подготавливает условия для эффекта, который может случиться только через работу, через насилие над собой.

Такие произведения действительно охватывают собой весь мир, всё сущее, и охватывают тем необходимым образом, который заставляет вспомнить гегелевское настаивание на единстве философии. Это часто читают как высказывание тоталитарное, государственническое: есть, мол, философия моя — и неправильная.

Но даже такой радикальный противник Гегеля, как Делёз, хочет он того или нет, в конечном итоге взбирается на те же холодные вершины духа, где различия не то чтобы стираются: напротив, в их абсолютной прозрачности и высвечивается единство инакового, соединённого — в конечном-то итоге — в познающем Духе, который есть всегда, везде, но каждый раз локализован в единственном акте понимания, пронизывающем сущее и синтезирующем всю сложную цепочку опосредований, которая суть его плоть, или тело.

А энтелехия тела — душа, причастная единству.

Тем и живы.