С этой точки зрения, кстати, интересно пересматривать тот процесс, который происходил в сфере знания на рубеже Средневековья и Нового Времени.

Новые направления, возникшие в это время — эмпиризм и рационализм (чтобы столкнуться с условностью этого деления, достаточно просто пару раз открыть книги тех, кого мы зачисляем по тому или другому разряду, и, например, увидеть в тексте Бэкона, которого мы называем основателем эмпиризма, как он ругает эмпириков: каких, интересно, если он первый из них же?) — объединяет стремление к обновлению знания.

Свежие умы, пришедшие в мир в этот период, застали огромное, детально проработанное, разветвлённое здание схоластической науки. Их общий пафос заключается в том, чтобы сказать: погодите-ка, всё это, конечно, интересно, но что, если всё это здание зиждется на ложных основаниях? Если в основу всех рассуждений изначально положены неверные данные, то даже при супер-правильных и логически безупречных методах выведения (а схоластика славится именно своей работой с силлогистикой), всё это здание в целом может оказаться туфтой.

Начинается война со схоластикой. Возникает потребность отмотать назад всю цепочку опосредований и найти то непосредственное, от чего можно оттолкнуться для построения новой науки. И вот тут-то начинается разница.

Товарищи вроде Бэкона и Гоббса за самое очевидное, непосредственное и первичное принимают существование вещей, то есть тел. Интуиция, и по сей день очевидная для многих берущихся за рассуждение: ну правда, звучит разумно. Вещи просто есть, это уж потом приходим мы с какими-то там мыслями по их поводу.

Но Декарт идёт другой дорогой: если мы действительно ищем что-то непосредственное, то вещи не оказываются первыми на этом пути. Само существование вещи опосредовано для меня органами чувств, доставляющими сведения о ней в сознание. А вопросом о непосредственности задаётся всё-таки не вещь, а сознание. Значит, говорит Декарт, с него-то и следует начать. Cogito и все дела.

Но дальше, начав с разных вариантов непосредственного и самоочевидного, ребята выводят цепочки следствий. И чем больше мы вникаем в гоббсовскую логику или декартовские доказательства существования Бога, тем больше удивляемся: насколько же все эти противники схоластики повторяют её собственные ходы (с некоторой, конечно, разницей).

Так что картинку «они отменили старое знание и построили новое» приходится отбросить в пользу менее абстрактной: это не отмена, а переосвоение старого знания, соединяющее его с конкретикой существования.