Черновики Айн.

Искра слабо замерцала под давлением пальцев, посветлела и почти что задёргалась светом, как огонь на ветру, красиво выделяя контраст с внешним полумраком. Джодах вдавил коготки чуть сильнее, вынуждая плотную материю вогнуться, и не без удовлетворения клацнул зубами — как хищная пташка — при виде мурашек на бледной коже. Он не догадывался, а практически чётко видел, как по чужой пояснице импульсами пробегала волна жара, как удары током.
— Отвянь, — сорванная придирка в пустоту, и Джон прекрасно знал это. Знал, но всё равно слабо дёрнулся и окончательно упал спиной в набитые подушки, проваливаясь куда-то сквозь, — пернатое ты… — он сжал губы на пару секунд, не давая вырваться очередному вдоху, — …недоразумение.
— Ну-ну, — он не оправдывался.
Тяжёлая ткань кофты бога царапнула где-то у ребра Джона. Джодах не спрашивал разрешения, он просто прильнул ближе и давил теперь не только визуально, но и физически. Мгновение, и все новые претензии Харриса утонули в поцелуе: Джодах сразу же надавил, укусил чужие губы, смешивая слюну со вкусом щёлкнувшей крови, и тут же вторгся в ротовую полость. Джон бы обязательно фыркнул что-нибудь о том, как это негигиенично и неуважительно, ехидно намекнул бы на каждый просчёт божества, если бы вообще мог говорить: пальцы Джодаха сдавили челюсть почти до хруста. Джон всё выскажет позже, когда дыхание не будет сбиваться от каждого движения воздуха. Всенепременно. А пока, учёный нагло рвался вперёд — если инициатива уходит от Джона, Джон придёт к инициативе сам. Язык скользил с чужим не в танце, но в сбалансированной схватке, и Дейви сам не заметил, как укусил собственную губу аж во второй раз. Всё сбивалось к чертям.
Они одновременно облизнули губы, но если Джон опять зажмурил глаза до бензиновых разводов перед ними, то Джодах мгновенно оскалил зубы, склоняясь ниже, мимо смазанной физиономии напротив. Клыки резанули аккурат по центру Искры, и Джодах, ощутив вибрацию гортанного стона, срочно впился в оранжевый, сейчас почти неоновый орган пальцами. Пара поступательных движений, и по телу снизу пронеслась жаркая волна дрожи. На этот раз сильнее. Джодах опустил очи вниз, скупо щурясь. По белоснежным брюкам великого учёного расползалось влажное — точно постыдное — пятно.

«Спальня Джодаха была местом величественным,» — можно было бы сказать, если бы основным пристанищем для личного времени бога было не гнездо из подушек и одеял под навесом на островке, украшающем пустоты карманного измерения. Как бы он ни отрицал вторичные птичьи повадки, а всё же сон в обычной кровати с его размахом крыльев был кощунством и неудобством, и Джодах едва ли не с рождения собирал себе мягкое гнездо из тканей.
Сейчас в его карманном измерении находились двое: он сам и один надоедливый учёный. Джон вроде и заноза в заднице, а вроде и серьёзных конфликтов у них никогда не было: общение было тесным, хоть и закрепило форму в виде бесконечных — как фонтан на другом островке — перепалок.
Тёмные перья летели во все стороны. Джодаху пришлось приложить усилие, чтобы заставить Дейви, трепыхающегося, как уж на сковороде, отцепиться от величественных крыльев. Тот, конечно, клялся когда-нибудь оторвать назойливые маховые перья, которыми часто получал по лицу при неугодном богу поведении, однако сейчас был охвачен совершенно не этим. Проще сказать, Джон и близко не был охвачен этим. Мысленно, по крайней мере. Физически же он цеплялся, сжимал до шелеста под пальцами вообще всё, до чего мог дотянуться: Джодах без лишней аккуратности склонился ближе, почти силком вынуждая учёного переместить цепкие руки хотя бы на бронзовые плечи. Под ногти забилось терпко пахнущее масло с кожи.
Джодах хмыкнул. Джон, тяжело дышащий и кричащий ему куда-то под ухо о том, чтобы сбавить обороты, — что-то новенькое в его жизни. Джон, при этом всём не пытающийся оторвать чужие пальцы от своей груди, Джон, весь блестящий и с пульсирующей Искрой, дрожащей от каждого прикосновения пальца и мягкого давления коготком, — что-то новенькое вдвойне и даже втройне. Джодах искренне не хотел знать, как они к этому пришли: вся тысяча демонов в голове замолкла, как на заказ, а анализ всех проблем современных Харрисов и их декольте был совершенно ни к чему.
Джодах надавил когтем на плотную зону меж рёбер ещё раз, чутко наблюдая за чужой реакцией; крылья его распушились, осторожно обволакиваясь вокруг трепещущим коконом. Джон Дейви Харрис, лежащий в его гнезде без рубашки и с раскрасневшимися щеками, неровно дышащий, как после длительного забега, и вздыхающий возмущениями ему в шею от каждого прикосновения к Искре, явно эрогенной, заслуживал интимной обстановки.
— Так противишься, а только на словах, Харрис? — Джодах поймал чужую голень, сжав на ней пальцы до светлых следов под когтями, а через секунду уже схватил вторую, с бо‌льшим замахом, отводя от себя обе, — не пинайся.
— Заткнись.
Джон прикусил губу, впиваясь ногтями в чужие плечи ещё плотнее: масло под короткими ногтями мягко сбилось, и он почти содрал его тонкий слой, оставляя на чужой коже слепые полумесяцы. Багровые следы эмоций — или этого вечера? — которые всё равно сойдут через день, если не раньше.
— Просто заткнись, Ави, — Джодах удовлетворённо опустил веки, когда Джон запнулся после застрявшей на языке «фамилии», — когда-нибудь я отстригу тебе эти чёртовы когти.
Джон жмурился. Жмурился, перекрывая снисходительную рожу Джодаха перед лицом, и бесцеремонно пинал его ногами в ответ на вдавленные в Искру коготки. А Искра пульсировала. Она билась и словно извивалась вместе со своим носителем, пуская по его телу всё новые и новые волны тепла. Душно, да так, что щёки аж залились новым слоем румянца, а в брюках стало тесно.
Джодах сощурил глаза, плавно опускаясь на колени. Даже в таком положении он оставался выше: отблескивающие лукавством глаза глядели на Джона сверху вниз, вызывая у того недовольное мычание. Джодах не медлил. Одна ладонь так и осталась на чужой икре, едва ли не игриво прижимая её к постели до грубых складок ткани. Вторая же поползла обратно: хищные пальцы с напускной осторожностью обвели ширинку, огладили напряжённый пресс и вернулись к самому сладкому — центру дрожащей пульсации по всему телу Джона. Джодах не любил откладывать десерты.

Лололошка мечтал. Мечтал о возможности вернуться в прохладу общежития, о том, чтобы опорные, в чистовом варианте лишние, карандашные следы стирались сами собой, и о том, как выглядит мистер Харрис в менее строгих костюмах, ибо видели его только в них.
Сам же Джон ощущал, как мышцы понемногу напрягаются от ощущения, словно в его спине прожигали дыру, а дырявая из-за этого ткань пиджака оседала тлеющими нитками рядом. Сегодня из всех студентов на лекции сесть за первый ряд — что было актом если не мужества, то безрассудства — отважился только глассгарфовский оборванец.
Мимолётный взгляд в тетрадь Лололошки после того, как Джон наконец отошёл от огромной доски с такими же огромными уравнениями, заставила его поперхнуться. По всей странице А4 формата расплывалось белёсое пятно неизвестного происхождения, и умиротворённое личико самого Лололошки ни капли не убавляло количество вопросов.
— Дейвисон, — он склонился чуть вперёд, при том сохраняя статную осанку, и даже снизил немного громкость командного гласа, из-за чего встретил непонятливую теперь физиономию напротив, — это что такое?
— Замазка, — Лололошка непосредственно кивнул, хлопнув ресницами. Ох, глассгарфцы.
Этот ответ заставил Джона вздохнуть, осторожно выпрямив плечи выше, словно бы открывая уверенно-намеренный вид снова.
— По ней и не скажешь, — он цыкнул.
Снова молчание: вокруг лишь шуршали ручки остальных студентов, не отвлечённых от трёхэтажных уравнений.
— Мистер Харрис, — Лололошка замер, увидев, как Джон скривился, сдерживая плевок, — облизывать... Было необязательно.
Тот, правда, только прищурился да приподнял брови, кидая невозмутимо надтреснутое химозным привкусом:
— Я в курсе, — он сощурил глаза ещё больше, и Лололошке пришлось приложить усилия, чтобы не хихикнуть, — что смотришь? Пиши!

Как ни парадоксально, выть совершенно не хотелось. А по всем законам жанра, Линч точно должен был! Должен был осесть на пол — или что там за скрипучее деревянное нечто вместо него, — трястись и сжимать кулаки до красных полумесяцев на внутренней стороне ладони, или хотя бы беззвучно рыдать от безысходности. Но Линч не плакал. Даже не бился в судорожном осознании, что уж там. Взгляд безвольно скользнул по блестящим металлическим прутьям — его тюрьма была начислена до блеску, словно для выставки напоказ и хвастовства добычей, и от этой мысли ком в груди встал ещё плотнее.
Каким-то образом приключение в лесу превратилось в попытки не попасться на глаза людям, ведущим себя в чаще леса до странного намеренно, а далее — в сжатые до белизны губы от ударов электрошокером. Увидеть в полутьме вечера путь, хоть какие-то обозначительные знаки или прочие символы, что жизнь на таком расстоянии от городов ещё водится и относительно зафиксирована, не удалось: почти всю дорогу Линч только и делал, что шипел от впивающихся в щёки прутьев клетки, то и дело трясущихся вместе с машиной, невесть как ещё не разбившейся на кочках.
Яркий свет обжёг глаза, и он зажмурился, точно экзотический зверёк, до этого сдерживаемый в тёмном подвале перед выходом на аукцион. Ощущение, словно он единственный, кто ничего не понимает под вспышками освещения, сдавило плечи.
Линч ненавидел то, как ассоциации — порой больные — отчего-то совпадали с реальностью не в одной очевиднейшей точке, а сразу по плоскости. Удар чьей-то тяжёлой ладони по столу, числа, числа, числа. Трест пробитого потолка сумм, впрочем, услышал он даже сквозь весь гул непонятной обстановки: названная бархатистым голосом цена звучала так, что Линч бы в жизни не подумал возможности наличия такого количества ноликов на банковском счёте без багов программы. Видимо, вот так позорно и безызвестно и закончится его карьера недожурналиста. Когда шум стих, а из-за закрытых ныне кулис донеслись шаги, в голове мелькнуло лишь облегчение, что он хотя бы не позвал на это дело Джона. Наконец, голос покупателя — или победителя, какие там классификации на аукционах? — разрушил густую тишину снова:
— Что ж, я рад, что Вы, мистер Линч, в достаточном порядке, чтобы снова оказаться в наиболее неожиданном для нашей с Вами встречи месте.

Лэмбтон всегда выглядел с иголочки. Идеальный костюм из элитной ткани, укладка, холодный снисходительный взгляд человека, который знает. Его скулы никогда не заострялись в беспокойстве — разбить бы ему лицо, — на щеках не выступали желваки напряжения — оставить бы на них алый след гневной пощёчины, — а кадык никогда не дёргался от паники. И это бесило Линча больше всего. Хотелось сомкнуть пальцы на белоснежной коже, сжать их, оставить на идеальной поверхности уродливые отпечатки давления и заставить где-то там хрустнуть позвонок. Смотреть в его уверенные — а будут ли они такими же в момент чистейшей беспомощности? — глаза и на бесчувственно сухие губы, наблюдать, как они синеют, а взгляд, всегда такой ясный, даёт слабину. Хотелось, чтобы в нос ударил тошнотворный запах металла — у Лэмбтона в венах наверняка либо кровь, либо литий, — а под пальцами хлюпнула мерзкая влага. Бледные ресницы бы на секунду дрогнули, челюсти сжались, язык рефлекторно скользнул по треснувшим губам. Треснувшим, прямо как его маски. Рассыпался бы крахом образ контроля, образ владельца нитей судьбы.
Простыня жалобно скрипнула под напором бессознательных пальцев. Лэмбтона хотелось бить. Но Лэмбтон был далёк от этого на всех уровнях.

Высокий стон характерно ударился о такие же высокие потолки спальни, и Джон мгновенно поспешил сжать губы до болезненной белизны и мелких трещинок. Он точно был не в себе, если происходящее всё же было не больным сном, а действительно текущими действиями. Хотя, в любом случае, текло всё так, что даже будь это нелепым «кошмаром» — мысль о влажных сновидениях вызывала резкий табун мурашек, будто он снова в своих подростковых годах и придурковатой эмо-фазе, — он обязательно проснётся с промокшим бельём: ощущения бились истошным клубком, царапали мягкость желанием изнутри, наравне с судорогами, и он грубо стискивал локоны чужих волос между пальцами, прижимая голову ещё ближе. Очередное ласковое движение языком выдрало из него ещё одно задушенное «Лололошка-а». Сам названный с глуповатым взглядом впился в мягкие складки ещё упорнее, словно специально желал раздраконить раздражённого, опечаленного и возбуждённого одновременно Харриса, снова толкаясь неотёсанным движением внутрь податливых, необычно чувствительных стенок. Трепещущие в непонятном состоянии пальцы то сжимали его волосы крепче, то, наоборот, нежно перебирали их. Попытки понять закономерность закончились тогда же, когда Лололошка заметил одно интересное «но»: настроение Джона плыло вместе с его сознательностью, а сам учёный резко выгибался под ласками, будто желал исчезнуть в объятиях мягких покрывал. Его поясница напряжённо дрожала — Лололошка положил широкую ладонь на неё, осторожно поглаживая, и это шло совершенно вразнобой с тем энтузиазмом, с которым он выбивал из учёного ещё больше дёрганных спазмов, то дразнясь хлюпающим языком внутри — да так глубоко, насколько вообще позволяла анатомия, — то намеренно жёстко всасывая набухший клитор, пульсирующий живым клочком нервов во рту. Металлический привкус Лололошке совершенно не мешал: более того, механическое ощущение чужой слабости в собственных руках горело под рёбрами и билось о них вместе с сердцем.
Иррациональное желание вывести шумные выдохи в несдержанные вскрики жгло лёгкие — вид того, его измученный партнёр ярко оргазмирует, было тем, чего Лололошке хотелось видеть как можно чаще.

Взгляд в панике метался от одного уголка экрана к другому: Линч раз за разом нажимал на кнопку удаления, особо не вглядываясь в смазанные силуэты на дорогущем диване — впрочем, «веселья» было достаточно, чтобы на фотографии он выглядел не так хорошо, как изначально, — и с особенной закономерностью отводил горящие возмущением глаза от хитрого прищура, на каждом изображении неизменно мерцающем ровно на камере. Очевидно, седовласый ублюдок проверял, сохранялись ли все фотографии, был ли каждый чёртов момент неуклюжего падения журналиста запечатлён объективом, и наслаждался лёгким миганием устройства, пока Линч растрёпанно брыкался у него в руках, не подозревая, что весь этот позор фиксировался, а теперь висел напоминанием, забив всю карту памяти до отказа. Каждый стоп-кадр оживлялся свежими воспоминаниями: ранее непонятные, резкие действия и направления сложились в мозаику нарочито уверенных поз, с ракурса камеры выглядящих донельзя театрально.
Ассоциация с одним интересным чёрно-оранжевым сайтом совершенно не помогала. Егор зажмурился на мгновение и продолжил механически нажимать на удаление; ласковое щёлканье кнопки методично капало на мозг, ибо пытка памяти под закрытыми веками продолжалась, растягиваясь цветной раскадровкой во тьме, как в каком-нибудь элитном — всё элитное мучило также, как Генри, да? — кинотеатре. Вот он виснет в чужих руках, не ожидавший внезапного переворота, вот сжимает бледные плечи до алых полумесяцев от ногтей, вот дёргается, впрочем, никак не препятствуя чужим действиям.
Кажется, его мозг решил добить мысленную вереницу аудиосопровождением... За спиной раздался кашель. Лэмбтон проснулся.

Прежде чем широкие ладони легли ему на талию и утянули вниз, мелькая среди пены.
Глаза зажмурились быстрее, чем он сам успел обдумать это, а пальцы сразу же скользнули к чужим рукам, дабы уже от них сориентироваться и схватиться пальцами за плечи горе-пловца. О сохранности нанесённого слоя крема уже можно было и не мечтать. Внезапное прикосновение чего-то прохладного ко лбу заставило Джона вскинуться, сжав пальцы покрепче, однако на него мгновенно повалил град нежных — из-за воды? — касаний. Либо поцелуи, либо Лололошка случайно направил их в вихрь рыб, однако Джон предпочёл не забивать свою голову опасениями до тех пор, пока шум воды в ушах не сменился на то, как эта самая вода из них вытекает, и он с самым что ни на есть недовольным видом вперился глазами исподлобья на Лололошку, отчего-то хихикнувшего и поцеловавшего его ещё раз, теперь в нос, прицелиться в который не мог из-за неуклюжести подводных действий.
Джон бы и продолжал смотреть на Лололошку говорящим взглядом — восстановить дыхание для начала полноценной тирады он пока не успел, но отчаянно старался, — но вот зрительный контакт нагло прервался лентой водоросли, спавшей с его волос на лицо. Лололошке предстоит долго извиняться.

Лололошка и Джон решили вместе пойти на пляж — точнее, Джон пнул Лололошку тратить драгоценный летний сезон не только на огороды да пещеры, — так что вскоре покрывало уже красовалось на золотом песке, а Джон недовольно отряхивал обувь. Впрочем, довольно быстро он это дело бросил и, кидая оценивающие взоры на Лололошку, беспардонно стягивающего с себя всё лишнее, расположился в позе лотоса сам, с присущей ему аккуратностью складывая собственную одежду. Гавайские рубашки это, конечно, мило, однако понежиться в солнечных ваннах хотелось больше.
— Джон? Ты ведь сам всю дорогу рассказывал о том, что люди зачастую неправильно загорают, — Лололошка помешкал, озадаченно глядя на то, как Харрис преспокойно распределял по коже какой-то крем.
— Ну красавчик, очевидно же, я — не они, — протянул Джон, с особой тщательностью проходясь ловкими пальцами по плечам и лопаткам, из-за чего поймал любопытный взгляд, — видишь вот это? — аккуратно подстриженные ногти постучали о небольшой тюбик, — собственного производства, между прочим! Что, сомневаешься во мне?
Лололошка прищурился, рассматривая незаметно исчезающие на блестящей коже разводы какого-то белёсого крема, и пожал плечами: зная Джона, он не мог сомневаться в том, что в этой штуке — чем бы оно ни было — наверняка в составе есть и витамины, и ещё, быть может, какая-нибудь дребедень с непроизносимым названием. Его же самого больше привлекала блестящая водная гладь, и Лололошка поспешил собрать волосы в хвост снова, дабы сразу после этого рвануть с места прямиком в тёплые волны. И, конечно, услышать позади недовольное ворчание Джона, оставшегося с поднявшимся из-за Лололошки в воздух песка:
— Эй, ты хоть представляешь, что-
— Нет!
И остались с Джоном только подлетевшие камешки: в паре метров от него раздался всплеск, а после Лололошка растворился в объятиях воды. Харрис же, в свою очередь, предпочёл расположиться ещё более удобно — хотя куда уж мягче на хлопковой ткани? — и закинул руки за голову, придерживая, как он выражался, светлейший ум.
Правда, пригрелся под яркими лучами он лишь для того, чтобы спустя пару минут его ресницы чуть дрогнули под выразительно опустившимися бровями: Лололошка непривычно затих. Подозрительно. Безусловно, многословен он был, а в воде так тем более, однако должен же был быть шум от того, как тот юрко грёб едва ли не против течения в какой-то своей логике и цели, как это обычно бывало. Это безмолвие вынудило Харриса лениво приоткрыть веки, в недовольстве щурясь из-за яркого солнечного света; очки лежали рядом, хотя неровного загара он не боялся. Спустя пару секунд Джон уже щурился, рассматривая каждую волну и откидывая вместе с их раскидистой пеной различные догадки.
— «Лололошка, — он хмыкнул, будто это тоже могло передаться вместе с его возмущённым тоном по так называемой «связи», — я знаю, что ты не утонул, но убедиться было бы неплохо!»
Встретила его только внезапно появившаяся где-то вдали рука, показавшая непонятный жест и сразу же исчезнувшая в следующем же накате волн.
— «Придурок,» — беззлобно.
Нагретая июльским солнцем вода встретила Джона мягким плеском и очередной волной, и он практически сразу устремился к более глубоким зонам: Лололошка бы ни за что не стал сдерживать себя мелководьем и спокойствием. Вероятно, он так и остался на приличном расстоянии от берега, вынуждая Джона закатить глаза при виде вновь выскочившей среди волн конечности. Теперь — ноги. Губы поджались в азарте — Лололошка явно дразнился, выманив своего учёного с тёплого песка, и тот не собирался отступать. Гребки стали увереннее, и за секунд пять Харрис уже остался без опоры под ногами, позволяя технике и солёной воде помогать ему продвигаться дальше; Ло снова исчез, словно растаял и слился с водными потоками, а потому Джону оставалось лишь ориентироваться по бликам и теням под каждой волной, аккуратно поднимающей его вслед за собой. Взгляд внимательно следил за изменениями и расплывчатыми силуэтами рыб ближе ко дну. И, зацепившись за особенно крупную тень где-то позади себя, Джон торжествующе вскинул брови...

Тело послушно выгнулось: позвонки выступили на бледной глади спины, а сам Джон даже не сопротивлялся. Более того, он задрал голову вслед за рукой в волосах даже больше, полностью открывая свою шею. Доверие? Слепота? В любом случае, уязвимость. Он был уязвим, как никогда: обычно колкий и независимый — по нему и не скажешь, что омега, — сейчас Харрис нуждался в пассивности и ведомости как в кислороде, хрипло всхлипывая и постанывая от каждого резкого толчка.
В уголках глаз всё же заблестели бусинки слёз; не от боли, конечно, но от огромного количества новых ощущений — вполне. Джон был на грани. Кровь в венах будто кипятилась, а мысли расслаивались в разрозненные бессмысленные кусочки мозаики, собирать которую не было ни сил, ни желания. Джон, обычно болтливый, даже говорить-то почти не мог, только обрывисто скулил что-то сдавленное: между стонами скакало жалостливое «ещё», «пожалуйста», «хочу» и простое, безнадёжно растянутое «Ло-о».

Стоны и вскрики лились уже бессознательныии волнами: Джон больше не пытался сдержать то, до чего ему было дело в последнюю очередь. Внимание рассеялось скользким дымом, картинка пред глазами неподатливо плыла, оставляя его тонуть в море — или, быть может, даже океане — ощущений, и ему оставалось лишь кратко вздрагивать, дёргаться всем телом в ответ на малейшую стимуляцию.
Лололошка, казалось, ни капельки не следил за ритмом — движения то плавно замедлялись, вынуждая Джона елозить покрасневшими бёдрами в попытках привлечь внимание, то ускорялись снова, вбивая расслабленное тело в постель, а порой он и вовсе замирал, хоть и ненадолго: напоминал, что остановиться не мог ни один из них, да и не хотел. И Дейви не возражал. Как можно было возражать, когда сладкие чувства оседали во рту вместе с кровью от прокушенных губ? Как можно было сопротивляться, при этом подаваясь всем мелко трепещущим телом навстречу каждой фрикции? И Джон не разбирался, позволяя власти перейти в чужие крепкие руки. Ему не нужно было держать тотальный контроль над каждым мгновением, чтобы наслаждаться. Точно не сейчас, когда он в очередной раз на грани.