Лэмлинче, кстати. На всякий случай, предупреждение: упоминания (крепкие такие) насилия.
Редакту нема.
Лэмбтон всегда выглядел с иголочки. Идеальный костюм из элитной ткани, укладка, холодный снисходительный взгляд человека, который знает. Его скулы никогда не заострялись в беспокойстве — разбить бы ему лицо, — на щеках не выступали желваки напряжения — оставить бы на них алый след гневной пощёчины, — а кадык никогда не дёргался от паники. И это бесило Линча больше всего. Хотелось сомкнуть пальцы на белоснежной коже, сжать их, оставить на идеальной поверхности уродливые отпечатки давления и заставить где-то там хрустнуть позвонок. Смотреть в его уверенные — а будут ли они такими же в момент чистейшей беспомощности? — глаза и на бесчувственно сухие губы, наблюдать, как они синеют, а взгляд, всегда такой ясный, даёт слабину. Хотелось, чтобы в нос ударил тошнотворный запах металла — у Лэмбтона в венах наверняка либо кровь, либо литий, — а под пальцами хлюпнула мерзкая влага. Бледные ресницы бы на секунду дрогнули, челюсти сжались, язык рефлекторно скользнул по треснувшим губам. Треснувшим, прямо как его маски. Рассыпался бы крахом образ контроля, образ владельца нитей судьбы.
Простыня жалобно скрипнула под напором бессознательных пальцев. Лэмбтона хотелось бить. Но Лэмбтон был далёк от этого на всех уровнях.