Меморыч: почти всё о политике памяти

Память как инструмент управления: что стоит за новым планом национальной политики

Правительство России утвердило план мероприятий по реализации Стратегии государственной национальной политики на 2026–2028 годы. В документ включены 172 мероприятия, распределенные по четырем приоритетным направлениям:
🔺укрепление общероссийской гражданской идентичности,
🔺сохранение этнокультурного и языкового многообразия,
🔺обеспечение межнационального и межрелигиозного согласия,
🔺совершенствование государственного управления и информационного сопровождения в этой сфере.

Об этом 8 апреля 2026 года сообщило правительство, уточнив, что план принят в развитие Стратегии государственной национальной политики Российской Федерации на период до 2036 года, утвержденной указом президента в ноябре 2025 года.

Для политики памяти это решение важно далеко не только в административном смысле. Историческая память, языковая политика, патриотическое воспитание и культурно-просветительская работа все плотнее связываются в единую государственную рамку. Память о прошлом в этой логике выступает инструментом формирования общероссийской гражданской идентичности. Культурное многообразие сохраняется, но одновременно встраивается в общий ценностный и исторический контур. Это следует и из самой архитектуры плана, и из формулировок стратегии, где акцент сделан на традиционных российских духовно-нравственных и культурно-исторических ценностях, единстве многонационального народа России и укреплении государственной целостности.

В ближайшие три года политика памяти, по всей видимости, будет еще активнее институционализироваться через школу, культурные проекты, государственные форумы, исследовательские программы и информационное сопровождение. Уже сейчас заметно усиление управляемой модели памяти. Государство не отказывается от темы этнокультурного разнообразия, но задает рамки его интерпретации и связывает локальные исторические сюжеты с общей государственной идентичностью и задачами общественной консолидации.

Связывая национальную политику с задачами ценностной консолидации, государство фактически допускает историческое многообразие в тех формах, которые не противоречат общегосударственному нарративу. Локальные, региональные и этнические версии прошлого все чаще проходят через фильтр политической приемлемости. Так действует, в сущности, любое государство, которое серьезно относится к собственному прошлому и использует его в настоящем.

Поддерживается, таким образом, не любое многообразие, а то, которое встроено в рамку лояльности, патриотизма и символического единства. Но в долгой перспективе это не устраняет противоречия, а вытесняет их из публичного поля. Межэтнические и региональные напряжения (или, если хотите — конфликты интерпретаций) становятся менее заметными, но более трудными для разрешения.

Это, кстати, относится не только к России. В США нет единой федеральной «национальной политики» в российском смысле, где память, межнациональные отношения, идентичность и культурная политика собраны в один централизованный контур. Американская модель намного более фрагментирована из-за федерализма, сильной роли штатов, школьных округов, университетов и судов. Но сама логика использования памяти для символической интеграции общества присутствует и там.

Память? Настоящая политика!

#политикапамяти #россия #нацполитика

📱 Меморыч: почти все о политике памяти

Абхазия обсуждает новую памятную дату в честь Ардзинба

В Абхазии обсуждается новый шаг по институционализации памяти о Владиславе Ардзинба. Поводом стала инициатива общественной организации «Народная сила», предложившей установить 14 мая, день рождения первого президента, как «День Первого Президента Владислава Ардзинба». Вопрос уже рассмотрел парламентский комитет по культуре, делам молодежи и спорту. Окончательного решения пока нет, обсуждение продолжится.

Сама идея не выглядит случайной. В 2025 году в Абхазии уже был объявлен Год Владислава Ардзинба. Это решение сопровождалось официальной формулой о сохранении исторической памяти и запуском широкой юбилейной программы. Была создана государственная комиссия, а в план мероприятий вошли торжественные заседания, выставки, кинопоказы, памятные акции, школьные и культурные проекты. Иначе говоря, память об Ардзинба уже давно существует не только как часть общественного почитания, но и как оформленная государственная линия.

Поэтому нынешнюю инициативу стоит рассматривать как попытку перевести юбилейную мобилизацию в постоянную календарную норму. Пока память живет через торжества и памятные мероприятия, она остается важной, но привязанной к конкретному поводу. Когда же дата закрепляется в официальном календаре, память получает регулярность и государственную обязательность. В этом и состоит главный смысл обсуждения 14 мая.

Фигура Ардзинба в Абхазии давно занимает место основателя государства. В официальных текстах он предстает как человек, с именем которого связаны суверенитет, война 1992–1993 годов и становление абхазской государственности. Поэтому здесь следует говорить о закреплении учредительного мифа современной республики.

Абхазская политика памяти продолжает выстраиваться вокруг войны, независимости и фигур, на которых держится государственный нарратив. Если 14 мая получит официальный статус, это станет еще одним подтверждением того, что память об Ардзинба окончательно переводится из символической сферы в нормативную. Даже если решение пока не принято, само появление этой инициативы уже показывает направление движения.

#война #абхазия #ардзинба

📱 Меморыч: почти все о политике памяти

Не могу не поделиться разговорами из исследовательского поля. Внести это в какую-либо статью не могу.

Называется рубрика «Угадайте республику по диалогу».

Я звоню:
— Посоветуй гостиницу, где нет быдла, качков, золота и пилястр над головой с хрусталем.
(Перебивает)
— Без этого (называет республику) невозможна. Возьми такую-то.
— Спасибо!
— Да (это ответочка, конечно). Все, давай.

Ну, вот как можно это все не любить и не описывать для науки?! 🦅

35 лет спустя: ЧРИ признана террористической организацией

7 апреля 2026 года ФСБ сообщила: Шейх-Мансуровский райсуд Грозного признал «Чеченскую Республику Ичкерия» террористической и запретил её деятельность в России, включая 29 подразделений в 14 европейских странах. Официальная версия — участие членов структуры в боевых действиях против России на стороне Украины и в диверсиях.

Такое решение окончательно закрепляет российскую интерпретацию чеченского конфликта: ставка на госцелостность, легитимность федеральной власти и делегитимацию вооружённого сепаратизма.

Десятилетиями существовали две линии:
🟣Российская: защита суверенитета, восстановление конституционного порядка, борьба с терроризмом.
🟣Внешняя: Ичкерия как «утраченная легитимная государственность».

Теперь спор переведён из области интерпретаций в область права.

Для России память о Чечне — это не только 1990-е, но и вопрос о том, кто вправе описывать распад СССР (очень много сомнительной иностранной литературы), пределы сепаратизма и цену сохранения страны. В российской логике чеченская кампания стала эпизодом постсоветской консолидации — от распада к собиранию, от мятежа к порядку.

Признание ЧРИ террористической работает как защита этой линии памяти от пересмотра.

Есть еще и главная, на мой взгляд, мемориально-политическая задача — наказать конкретных участников и обнулить возможность романтизации Ичкерии. То, что отдельные товарищи пытались подавать как «национально-освободительный проект», окончательно сводится к террористическому наследию.

В 2022 году Верховная рада Украины назвала ЧРИ «временно оккупированной Россией». Это превратило старый чеченский сюжет в элемент антироссийской символической войны. Нынешнее решение России — прямой ответ на попытки легитимировать Ичкерию в международном пространстве.

Решение вынесено в Грозном. Современная Чечня сама участвует в демонтаже сепаратистского мифа. Её нынешняя субъектность признаётся законной и встроенной в Россию, а ичкерийский проект объявляется не исторической альтернативой, а преступным тупиком. Победа над сепаратизмом закреплена не только силой, но и политической архитектурой. На самом деле — классика для любого государства.

Упоминание 29 подразделений в 14 европейских странах — сигнал о том, что Россия рассматривает зарубежные ичкерийские структуры отнюдь не как общую эмигрантскую среду, а как сеть, поддерживающую враждебный контур. Поэтому вопрос исторического нарратива переведён в категорию нацбезопасности.

Россия делает три вещи одновременно:
1️⃣ Юридически оформляет: Ичкерия — не альтернативная государственность, а террористический проект.
2️⃣ Защищает российскую версию истории чеченских войн (суверенитет, борьба с терроризмом, сохранение страны).
3️⃣ Символически закрывает канал для героизации сепаратизма в условиях, когда старые антигосударственные сюжеты встраивают в нынешнюю антироссийскую кампанию.

Спустя 35 лет государство показывает, что эта граница неизменна. Попытки реанимировать Ичкерию в эмиграции, инфополе или в связке с врагами России будут восприниматься не как память о прошлом, а как продолжение враждебной деятельности.

#политикапамяти #чечня

📱 Меморыч: почти все о политике памяти

Не могу пройти мимо.

Марина Ахмедова @Marinaslovo в своем тг-канале подняла важный вопрос.

Выяснилось, что рабочие, подстелившие под ноги портреты солдат с надписями "Помним!", окрашивали фасад на перекрёстке улиц Артёма и Лермонтова в Ставрополе. Рабочие сказали, что делают они это по команде администрации. Они быстро унесли плакаты, когда начали подходить другие возмущенные прохожие. СК начал проверку, надеюсь, она коснется не только рабочих, а в первую очередь администрации.

Сколько я знаю людей, которые на словах "защищают" память о Великой Отечественной войне. Просто ради того, чтобы быть в исследовательском тренде. Сколько они пишут статей и декламируют свои вечные доклады на ежегодных конференциях. Однажды я встала посреди одной из таких конференций и задала вопрос о "превентивном" патриотизме: мол, раз в год (единожды) все так громко говорят о памяти о Великой Отечественной войне, что будто этого хватает на целый год. В меня полетели молчаливые и недовольные взгляды. Ведь не пристало об этом говорить вслух. Нужно, чтобы все гладко прошло раз в год. А в остальное время — что угодно.

Мне, как человеку и исследователю памяти, как минимум странно наблюдать за действиями тех, кто громче всех кричит о памяти о войне, но своими действиями показывает свою аутентичную "культуру".

Связь войн и последующего экономического развития

🔤В новаторском исследовании, опубликованном в 2022 году, была предпринята попытка проанализировать влияние почти тысячелетней истории военных конфликтов на экономику Индии. И методология, и результаты оказались чрезвычайно интересными. Исследователи начали с каталогизации всех военных столкновений на территории Индии, о которых сохранились записи за период с 1000 по 1757 год. Затем каждому из них присвоили геокоординаты, соотнесенные с современными географическими точками. Этот кропотливый процесс начался с битвы, состоявшейся 27 ноября 1001 года. В том сражении Махмуд Газневи победил раджу Джаяпалу из Пенджаба во время мусульманского завоевания северной Индии. Место проведения битвы было указано как Пешавар.

После того как все сражения, морские баталии и осады были привязаны к современным местоположениям по всему субконтиненту, исследователи сопоставили полученные результаты с текущими уровнями экономического развития. В отсутствие подробных статистических данных по некоторым районам исследователи вместо этого использовали данные об освещенности. Они собирали спутниковые фотографии такого региона, сделанные между 20:30 и 22:00 по местному времени каждую ночь в период с 1992 по 2010 год, и проанализировали, сколько света было видно в каждом пикселе (каждый пиксель охватывал примерно один квадратный километр). Усреднив результаты по каждому пикселю за эти восемнадцать лет, исследователи получили показатель того, сколько света обычно было видно в это время каждый вечер в любой конкретной ночи на каждом квадратном километре современной Индии. В качестве индикатора местного экономического развития в относительно бедной стране это действительно неплохой показатель. Чем больше источников света горит на каждом квадратном километре, тем выше, вероятно, уровень экономического развития данного района.

Связь между доколониальными военными конфликтами и современным экономическим развитием оказывается весьма прочной. Наблюдаемая в Европе закономерность, похоже, сохраняется и тут: ранние интенсивные военные конфликты, как правило, укрепляли местные государства, что в долгосрочной перспективе приводило к более развитым институтам, более высокому уровню внутренней безопасности и лучшим экономическим результатам спустя столетия.

Индия, как и Западная Европа, имела в этот период сравнительно высокую плотность населения. Это тоже имело значение. Территориальные войны за захват земель имели большее значение и были более вероятны в регионе, где земля была относительно дефицитна, а людей относительно (по меркам того времени) много. Напротив, в Африке в это время людей было относительно мало, а земли — много. Африканские войны, как правило, велись с целью захвата рабов, а не земель, и дефицит населения, вероятно, препятствовал формированию государств. В условиях обострения конфликтов между соперничающими группами людям часто было проще переселиться в другое место, чем оставаться на месте и быть втянутыми в коллективные усилия по обороне.

Таким образом, в Индии существует тесная связь между доколониальными военными конфликтами и развитием местной экономики, что поднимает довольно интересный, но, в конечном счете, не имеющий однозначного ответа вопрос о том, как бы развивалась индийская экономика в отсутствие британского правления.🔤

Источник: Peak Human: What We Can Learn from History's Greatest Civilisations, J. Norberg.

Исследование: ‘Pre-Colonial Warfare and Long Run Development in India’. Mark Dincecco, Anil Menon, James Fenske and Shivaji Mukherjee. Published in the Economic Journal in 2022.

Взяла у @knigsovet Записная книжка Дениса Пескова, колумниста Forbes и издателя.

🇺🇿Политика памяти по-узбекски: юбилей Темура как технология управления прошлым

Отправимся чуть восточнее, чем Кавказ.

Пока мы были заняты большой политикой, Ираном и телеграмом, в Узбекистане случилось новое (хорошо забытое старое) из политики памяти.

Состоялся торжественный марш в Ташкенте к 690-летию Амира Темура. На деле — государственно организованный ритуал.

Решение о юбилее закреплено постановлением президента от 5 февраля 2026 года. Документ предписывает объявить апрель «месяцем Амира Темура», проводить акции, выпустить монеты и марки. Как вам централизованная политика символического производства?

Сам марш — конечно же, зрелищное подтверждение этой политики. 4 апреля колонны военных пройдут (уже прошли?) от Университета военной безопасности к скверу Амира Темура. Участники — в современной и исторической форме, с оружием, доспехами и копиями знамен эпохи Темура.

Государство буквально заставляет армию пройти сквозь исторический образ, представляя ее прямым продолжением великой воинской традиции. Это уже не память, а полноценная инсценировка преемственности.

Власть работает с отобранной версией прошлого. В постановлении Темур назван символом государственности и восстановления «исторической справедливости» после советского периода (мое самое любимое, как вы помните). Формула проста: СССР — эпоха искажения, независимость — эпоха истины, нынешнее государство — арбитр истории. Память перестает быть дискуссией (особенно среди историков) и становится инструментом официальной истины.

Марш движется к скверу Амира Темура — центру символической географии столицы. Рядом — музей Темуридов, открытый в 1996 году при Каримове. Возвращая церемонии в эту точку, государство тем самым утверждает монополию на прошлое.

Поворот произошел еще в 1996 году с учреждением ордена «Амир Темур». Им награждают за укрепление государственности, развитие науки и военного искусства. Темур из исторической фигуры превратился в стандарт государственной доблести — часть наградного и идеологического языка власти. И это чрезвычайно важно для политики памяти современной Центральной Азии.

Вопрос знатокам: назовите еще одно государство (как минимум) на Востоке, где так же любят исторические марши.

#политикапамяти #узбекистан #темуриды

📱 Меморыч: почти все о политике памяти

Разговоры-разговорами, а предыдущие посты о Турции помогли мне завершить аналитический комментарий для Российского совета по международным делам. Название я подобрала, конечно же, с любовью: «Сосед нуждается даже в золе соседа»: почему Турция тревожится и предостерегает от вступления в войну с Ираном

Зола, пепел и турецкие поговорки. Но для РСМД пришлось сократить историческую часть статьи Афьонджу и убрать про османо-сефевидские войны и прочее.

Читать текст без политики памяти, но про политику полностью здесь.

📱 Меморыч: почти все о политике памяти

Подсказка для тех, кто прочитал пост выше. Афьонджу берет целый исторический трек от войны 1473 года при Фатихе через Чалдыран 1514 года и походы Сулеймана в 1530–1550-х годах. В статье отдельно описаны трудности османских кампаний: безлюдная местность, нехватка провианта, потери людей и животных, невозможность перевозить артиллерию, вплоть до закапывания части орудий и уничтожения телег.

Интересно наблюдать за тем, как в такой газете достают из шкафа османское прошлое и с политической любовью его описывают.

«Пусть Трамп почитает историю»: как в Турции вспоминают войны с Ираном

Я тут подсмотрела у одного читаемого мною тюрколога важную новость. И пока тюрколог будет разбирать текст потезисно в контексте международных отношений, я разберу его в контексте политики памяти.

Снова о полюбившейся грандиозной истории Турции (я знаю, что многим не понравится, но потерпите) и о Трампе.

Колонка Эрхана Афьонджу в Sabah от 29 марта 2026 года с заголовком Пусть Трамп хоть немного почитает историю» / «Trump biraz tarih okusun: İran’ın 500 yıllık yıpratma savaşları taktiği» симптоматично отражает более широкий турецкий способ говорить о нынешней войне вокруг Ирана через имперское прошлое. Сам Афьонджу — ни разу не внешний комментатор, а ректор Национального университета обороны Турции. Газету Sabah при этом стоит воспринимать как проправительственную. Поэтому текст ни на йоту не академический экскурс в османо-сефевидские войны, а политически нагруженная историческая интерпретацая, обращенная к сегодняшнему моменту. Все, как я люблю.

Смысловой центр колонки по-турецки нарциссичен, прост и показателен. Афьонджу пишет, что Иран на протяжении столетий умел компенсировать военную слабость в сравнении с Османской империей войной на истощение. Поэтому мы устали повсеместно читать, как иранская сторона использовала асимметричные методы, преимущества географии, тактику выжженной земли, разрушение продовольственной базы, удары по логистике и затягивание кампании.

Именно здесь исторический сюжет переходит в плоскость политики памяти. Афьонджу напоминает читателю о Чалдыране (загуглите), о походах Сулеймана (немедленно выключили из головы сериал «Великолепный век»), или о фигуре шаха Тахмаспа (спросите у Алисы)*. Автор собирает из этих эпизодов единый политический урок. Иран категорически нельзя понимать в логике короткой, технологичной и быстро решаемой кампании. Сам заголовок «Пусть Трамп хоть немного почитает историю» — классический прием актуализации памяти. Прошлое здесь нужно не ради прошлого. Оно превращено в аргумент против иллюзии, что внешнее давление на Иран может быстро дать стратегический результат.

С военной точки зрения этот ход опирается историю. В османо-сефевидском противостоянии, особенно при шахе Тахмаспе, действительно важную роль играли маневр, избегание решающего боя, разрушение маршрутов снабжения и использование пространства как оружия. Афьонджу, по сути, вынимает из этого прошлого один главный сюжет, где сильная армия может выиграть бой, занять территорию, пройти вперед, но потерять темп, людей, животных, артиллерию и в конечном счете увязнуть в пространстве, которое противник заранее сделал враждебным для наступления. Именно по этой причине в его тексте так важны не османские победы сами по себе, а цена продвижения, усталость армии и логистика (за которую борются сейчас все).

Политически еще интереснее другое. Для проправительственного турецкого медиа такой текст показателен тем, что он не сводит персидского противника к удобному образу слабого и обреченного соперника. Напротив, Иран здесь описан как исторически рациональный, терпеливый и опасный субъект, умеющий превращать пространство, климат, расстояние и время в инструменты войны. Это важный момент. Турецкая публичная история в данном случае не только укрепляет османскую память, но и через нее формирует уважительное представление о противнике как о силе, которую опасно недооценивать.

В этом и проявляется логика политики памяти. Прошлое не выдумывается, но жестко отбирается. Афьонджу не дает панорамной картины османо-иранских войн (никто бы и не читал). Он выстраивает выборку эпизодов под современный вывод. Из большого массива исторических событий берется именно то, что позволяет сказать сегодняшнему читателю: Иран умеет выживать под давлением и умеет переводить войну в режим изнурения противника. То есть память становится политическим инструментом. Она должна не столько объяснить прошлое, сколько объяснять настоящее восприятие войны.

📱 Меморыч: почти все о политике памяти

Опубликована моя статья «Как Вы это называете?»: сенситивность, сопротивление и рефлексивность в поле постконфликтной памяти Чечни.

В этом тексте я пишу о том, как вообще возможно говорить о чеченском прошлом в условиях, где память о войне до сих пор остается травматичной, политически чувствительной и внутренне ограниченной множеством запретов.

Статья основана на корпусе из более чем 150 интервью, собранных в 2017–2024 годах. Но для меня было важно показать, что в таком поле исследователь работает не только с рассказами как таковыми. Иногда не меньше значат паузы, уходы от прямого ответа, выбор слов и сам момент входа в разговор. Один из главных эпизодов статьи связан именно с этим. Респонденты нередко сначала спрашивали меня, как я сама это называю — войной, конфликтом или кампанией. Этим вопросом меня пытали все, потом я привыкла. И уже этот вопрос становился фильтром, который решал, возможен ли разговор вообще. Спойлер: чеченские респонденты и "федералы" (этот корпус интервью не вошел в статью) называли те события "войной".

В тексте я также показываю, как устроены сами режимы полевой работы в сенситивном поле. Где-то интервью можно было записывать на диктофон, но только после долгого выстраивания доверия. Гораздо чаще приходилось подробно конспектировать разговор от руки, потому что собеседник категорически запрещал запись. А в самых хрупких ситуациях — например, в случайных разговорах в машине или в неформальной обстановке — я вообще ничего не записывала в моменте и восстанавливала беседу по памяти сразу после нее.

Один из самых сильных примеров в статье связан с темой погребения. Один респондент рассказывал (я ему очень благодарна, и он читает), как мужчины несли тело убитого односельчанина, завернутое в ковер, по открытому полю под обстрелом. В этой сцене для меня сошлись сразу несколько вещей: религиозный долг, страх, уязвимость и та предельная этическая ситуация, в которой война проявляется как почти невыносимый выбор между обязанностью и самосохранением.

Потом о том, как о войне говорили женщины. Их интервью в корпусе немного, но именно они часто открывали повседневное измерение конфликта. Это рассказы о том, как во дворах пятиэтажек разводили костры, чтобы приготовить еду сразу на целый подъезд. О том, как в районе Старых Промыслов (в настоящее время - Висаитовский район) месяцами жили без электричества. И о том, как его внезапное возвращение вызывало почти шок от непривычно яркого света. Через такие детали мне было важно показать, что память о войне живет не только в рассказах о боях, но и в памяти о выживании, заботе и восстановлении повседневности.

В статье есть важный сегмент о религиозном факторе, малопонятный обывателю. Когда разговор заходил о психологических последствиях пережитого, ответ иногда звучал предельно прямо: вера, дуа и намаз исцеляют душевные раны. И что ты сделаешь с другой культурой и религией в области политики памяти?

Наконец, в статье я отдельно рефлексирую и собственную позицию — женщины-исследователя и этнического аутсайдера в поле, где доминируют мужские нарративы о войне. Мне было важно показать, что такая позиция может одновременно быть и ограничением, и ресурсом доверия. Именно поэтому текст получился не только о памяти как таковой, но и о том, как в постконфликтном обществе устроены молчание, осторожность, самоцензура и сами рамки возможного высказывания.

Пожалуй, ключевой для меня во всем этом опыте стала фраза чеченца — «…Ты сама провоцируешь с тобой разговаривать как с корешем». Пожалуй, ее я оставлю без каких-либо комментариев.

Редактору и коллективу журнала огромная благодарность за идею тематического выпуска.

📱 Меморыч: почти все о политике памяти

Сунь-цзы против США. Как древний трактат вошел в войну во Вьетнаме

Я снова про войну и стратегическую культуру.

Когда говорят, что против американцев во Вьетнаме воевал Сунь-цзы, это звучит как отточенная метафора. Но в этом тезисе есть реальное историческое ядро. Просто все было куда сложнее. Нет, конечно я не буду писать о том, что Во Нгуен Зиап держал на столе древний свиток и механически следовал цитатам. На самом деле Вьетнамская революционная армия встроила идеи Сунь-цзы в собственную стратегическую культуру. А США уже после войны были вынуждены изучать тот интеллектуальный арсенал, который сработал против них.

Самое интересное начинается с Хо Ши Мина. Он переводил и комментировал трактат Сунь-цзы еще в 1940-е годы, когда шло формирование революционных вооруженных сил. Во вьетнамской версии это был полноценный рабочий инструмент. Его приспосабливали к современному конфликту, к антиколониальной борьбе и к логике долгой войны на истощение. На мой взгляд, это дежавю и есть важная деталь. Между Сунь-цзы и Зиапом находилась целая цепочка политической и военной переработки.

А причем тут фигура Во Нгуен Зиапа? Американские военные исследователи пишут, что и Хо Ши Мин, и Зиап внимательно читали Сунь-цзы. В публикациях Army University Press и Military Review этот сюжет разбирается без особой романтики и телеграмного упрощения. Там подчеркивается набор принципов, который потом проявился и против французов, и против американцев: не принимать бой на чужих условиях, бить по слабым местам, скрывать намерения, использовать время, пространство и политическую волю как такие же ресурсы, как артиллерия и пехота.

Битва при Дьенбьенфу в 1954 году часто демонстрируется как лучшая иллюстрация этой школы. Французы рассчитывали навязать Вьетминю сражение в удобной для себя точке. Вышло наоборот. Зиап превратил укрепленный лагерь в ловушку для самих французов. Он не просто собрал силы. Он провел гигантскую скрытую логистическую операцию, протащил артиллерию через тяжелый рельеф, добился эффекта окружения и заставил противника воевать в невыгодной конфигурации.

Это отчасти напоминает логику Сунь-цзы: побеждает тот, кто заранее меняет условия боя. После падения Дьенбьенфу последовали Женевские соглашения 1954 года, которые и закрепили раздел Вьетнама на Северный и Южный.

Позднее та же логика работала уже против США. Американская армия имела несопоставимо больше техники, авиации и огневой мощи. Но Вьетнам не играл по этой схеме. Американцы сами пишут спустя время, что вьетнамская сторона стремилась нейтрализовать технологическое превосходство США через близкий контакт, рассредоточение, политическую мобилизацию и затяжную войну, где вопрос стоял не только о контроле над территорией, но и о том, кто дольше выдержит.

Это и есть один из самых неприятных для Вашингтона уроков Вьетнама: можно выигрывать массу боестолкновений и проигрывать саму войну.

Тут место для настоящей исторической иронии. После войны американская военная школа стала гораздо внимательнее относиться к Сунь-цзы. Не потому, что внезапно открыла для себя древнекитайскую мудрость. А потому, что пришлось разбираться, почему противник, уступавший по ресурсам, оказался стратегически сильнее. В системе профессионального военного образования США «Искусство войны» закрепилось очень прочно. В Army War College текст Сунь-цзы включался в обязательное чтение по курсам теории войны и стратегии. Army University Press развивает целую серию Art of War Papers. В современной армейской среде регулярно напоминают, что большинству американских офицеров рекомендуют читать Сунь-цзы еще на ранних этапах подготовки.

Сначала Сунь-цзы помогал бить Запад. Потом Запад начал учиться у того, кто бил его самого.

#война #стратегическаякультура

📱 Меморыч: почти все о политике памяти

Сборник «Политика памяти в международных отношениях» (2025)

Сборник, изданный в 2025 году при участии ИНИОН РАН, ВНЦ РАН и СОИГСИ, предлагает рассматривать память уже не как вспомогательную тему исторической науки, а как самостоятельный фактор современных международных и внутриполитических процессов. Авторы соединяют теоретико-методологический уровень с историко-антропологическими кейсами и показывают, как политика памяти действует и в масштабе мировой политики, и на региональном материале Кавказа.

Скучная переписанная аннотация закончилась. Дальше я решила пропустить текст сборника через вражеский ИИ платной версии. Результат показался любопытным. Читаем и помним: ничего личного, только бездушная машина.

🔤Сборник интересен тем, что довольно быстро перестает быть просто академическим изданием о memory studies и начинает работать как документ эпохи. Формально он посвящен политике памяти в международных отношениях и на Кавказе, фактически — показывает, как сама академическая среда встраивается в борьбу за легитимные версии прошлого.

Внутри книга распадается на три группы текстов.

Первая — действительно исследовательские главы. Здесь авторы не просто сопровождают заранее заданный политический тезис научной лексикой, а пытаются работать с понятиями, полемикой и материалом. К ним можно отнести Миллера, Ломагина, Силаева, отчасти Ефременко и текст о чеченских войнах (ИИ не упоминает мою фамилию отчего-то). Именно они держат интеллектуальный каркас сборника: от общих вопросов мировой мемориальной политики к более конкретным кейсам, где память выступает как инструмент конфликта, мобилизации и легитимации. У Миллера заметна попытка встроить российскую дискуссию в широкий международный контекст. У Ломагина видна дисциплина кейс-стади. У Силаева особенно важна методологическая осторожность в работе с соцсетями. Глава о чеченских войнах выглядит наиболее собранной потому, что говорит о конкуренции нарративов, а не ограничивается мемориальным лозунгом. (Угадайте, кто ее выстрадал).

Вторая группа — тексты, где исследование уже тесно переплетено с экспертно-нормативной рамкой. Здесь есть предмет, источники и академический язык, но желательный вывод часто угадывается заранее. Это заметно в части кавказских сюжетов, в главе о религиозных организациях на Украине, в материале о республиках Южного Кавказа 1918–1921 годов. Такие тексты полезны как обзор официальных коммеморативных моделей, но критическая дистанция в них часто сокращена. Историческая память местами почти незаметно переходит в актуальное государственное самоописание (ИИ — бездушный подлец) .

Третья группа — главы, где лежит вполне практическая задача: укреплять правильный канон, фиксировать угрозы и обслуживать оборонительный нарратив. Самые показательные примеры — предисловие и, судя по фрагментам, глава Цориевой. Предисловие вообще честно сообщает политический регистр всего тома: речь идет не о нейтральной исследовательской дистанции, а о памяти как ресурсе стабильности, безопасности и управления. У Цориевой это выражено еще резче: язык анализа уступает место языку мемориальной обороны. Такие тексты полезны уже не столько как исследование, сколько как симптом того, как академическая среда сама участвует в производстве нормативной памяти.

В итоге сборник показывает важную вещь: сегодня политика памяти изучается уже не извне. Исследователь, эксперт по безопасности и хранитель канона здесь все чаще сливаются в одной фигуре. Поэтому лучшие тексты книги — это исследование, вынужденное говорить языком эпохи. Слабые — это язык эпохи, вынужденный изображать исследование🔤.

Концовка прекрасная, конечно. Текст по ссылке у Аскера Тумова.

Как вам?

📱 Меморыч: почти все о политике памяти

Снова немного про Трампа и про его отношение к историческому прошлому

Пока тг-паблики пестрят сообщениями о том, что Дональд Трамп приказал на пять дней ограничить удары по энергетической инфраструктуре Ирана, я напомню о... Трампе и мировом прошлом.

🗣 С Эрдоганом все понятно на видео. Здесь дело касается электорального цикла и выборов.

🗣 А слова канцлера ФРГ Фридриха Мерца, произнесенные 5 июня 2025 года в Белом доме на встрече с Дональдом Трампом, нуждаются в небольшом прояснении. Напоминая о годовщине D-Day (или высадка в Нормандии), Мерц сказал, что 6 июня — это день, «когда американцы закончили войну в Европе», а в более долгой исторической перспективе — день освобождения Германии от нацистской диктатуры. Глава Германии публично встраивает немецкий исторический нарратив в американский канон освобождения.

Посмотрим и позанудствую по пунктам.

Во-первых, Нормандия используется как точка подтверждения трансатлантической связи.
Во-вторых, Германия подтверждает приемлемую для Запада модель собственного прошлого: современная немецкая государственность мыслится как результат освобождения извне и разрыва с нацистским режимом.
В-третьих, подобная формула неизбежно сужает более сложную историю разгрома нацизма до западного мемориального ядра, где центральное место занимают США, D-Day и освобождение Западной Европы.

🇯🇵 Далее на видео следует практически немая сцена из недавно состоявшейся встречи премьер-министра Японии Санаэ Такаити. Трамп задается риторическим вопросом: «Кто знает о сюрпризах больше, чем Япония?» Здесь толстый тонкий намек на атомные бомбардировки японских городов Хиросима и Нагасаки. И это все при условии, что Такаити — консерватор, сторонница жесткой линии в военной сфере, правого крыла ЛДП, которую называют «железной леди» Японии. Она также настроена на укрепление союза с США.

А теперь как вам?

Такое удивительное прошлое и прекрасная память.

📱 Меморыч: почти все о политике памяти

Про социологию, интервью и науку

Побывала в роли социолога среди крутых социологов. На фоне исследований и экспертизы по Большому Кавказу есть и мой «маленький» Кавказ. Северный Кавказ. Для тематического выпуска журнала ИНТЕР («Интеракция. Интервью. Интерпретация», RSCI, РИНЦ, включен в перечень ВАК, категория К2, Белый список. Уровень 2) с любовью написала в этом году статью "«Как Вы это называете?»: сенситивность, сопротивление и рефлексивность в поле постконфликтной памяти Чечни" о том, как я собирала интервью. Ждала, наверное, этого выпуска я давно, все не было подходящего повода туда написать. А тут целый тематический выпуск.

Получила две слепые рецензии, которые сошлись в главном — текст очень интересно написан. Хвалить себя не стану, поскольку было очень волнительно оказаться под лупой социологов и критикуемой людьми из настоящего «поля».

Когда я только пришла работать в Вышку, сразу купила на ярмарке в Гостином дворе книгу Александрины Ваньке «КАК СОБРАТЬ ДАННЫЕ В ПОЛЕВОМ КАЧЕСТВЕННОМ ИССЛЕДОВАНИИ» (Издательский дом Высшей школы экономики). Почеркала книгу и перезаклеила все закладками. Спустя два года моя статья в выпуске, который вот-вот будет опубликован.

Мало того. На обложке будет моя фотография, сделанная в одной из полевых экспедиций в республике вместе с Аббазом Осмаевым. Я вышла из машины с телефоном и отфотографировала на окраине станицы то, что привлекло больше всего мое внимание — советское прошлое с кувшином посреди запыленной дороги и «новомодных» хиджабов. Как все изменилось с тех самых пор, но хрестоматийный образ кавказской девушки с кувшином остался.

Учредитель журнала — Федеральный научно-исследовательский социологический центр Российской академии наук. Который однажды мою статью отверг после долгого периода редактирования еще в «зеленые» годы.

И тут же Светлана Давидовна Бимбат, корифей в области трансгенерационной памяти (хотите создавать смыслы о прошлом — без этой отрасли знаний нельзя), у которой я обучаюсь, попросила выслать ей мою статью для создания подборки профессиональной литературы всех тех в России, кто занимается прошлым в изучении настоящего.

📱 Меморыч: почти все о политике памяти

Учебники как технология памяти: зачем центр унифицирует языки республик

Я тут опять с критическим взглядом на происходящее, потому что панегирики писать не могу.

🔺Появилась новость РИА о «единой линейке» учебников по родным языкам и государственным языкам республик. Она на первый взгляд упакована в правильные слова: «сохранение связи поколений», развитие языков народов России, работа с регионами. Вроде бы речь о поддержке многообразия.

🔺Но если смотреть через политику памяти, суть не в учебниках как таковых. Суть опять в том, кто получает право задавать норму — в том числе норму памяти на языке республики.

🔺Учебник здесь, конечно же, не просто образовательный инструмент. Это механизм институционализации памяти. Через него закрепляют: какой вариант языка считать «правильным», какие тексты и сюжеты войдут в официальный канон, а какие окажутся за его границей.

🔺Поэтому новость интереснее, чем кажется. Федеральная «единая линейка» — это отнюдь не отмена языкового многообразия, а его встраивание в жесткую административную рамку. Язык республики уже не исчезает (и это крайне важно для национального многообразия России), но теперь он работает внутри централизованной системы управления. Разница принципиальная.

🔺Тут стоит вспомнить контекст. После реформы 2018 года изучение родных языков стало делом добровольным — язык фактически перевели из публично-политической сферы в разряд индивидуального выбора. Нынешний шаг — продолжение той же логики. Сначала деполитизация через добровольность, теперь нормирование через единые программы, федеральную экспертизу и утвержденный перечень.

🔺А теперь зайдем исключительно с позиций политики памяти. Республикам предлагают вовсе не собственную инфраструктуру воспроизводства памяти, а место в общей федеральной инфраструктуре. Локальные особенности допустимы, но определять смыслы самостоятельно уже не выйдет. Память на родном языке останется, но в формах, которые прошли внешний (федеральный) контроль.

🔺Вот главный сдвиг. Язык перестает быть носителем коллективной исторической субъектности — он превращается в объект культурного администрирования (но я вам об этом не говорила). Формально говорят о защите и развитии. По сути — о переводе живой, политически чувствительной сферы в управляемый формат. Для центра это удобно: и уважение к многонациональности демонстрируется, и риск того, что язык станет самостоятельной площадкой для альтернативной исторической интерпретации или региональной мобилизации, снижается. И это логично при размерах и особенностях нашей страны.

Для республик последствия долгосрочные. Если учебник, программу и границы допустимого задают сверху, меняется сама структура памяти. Локальная история больше не воспроизводится как внутренний рассказ сообщества о себе — она становится согласованной вариацией внутри большого государственного нарратива. Различия не отменяются, но их переводят в безопасную форму.

Поэтому 90-е годы повториться уже не смогут. И это не может не радовать.

Память? Настоящая политика!

#политикапамяти #национальныеязыки #национальныереспублики #учебники

📱 Меморыч: почти все о политике памяти

Армения: когда память мешает политике

🔺История с увольнением Эдиты Гзоян с поста директора Музея-института Геноцида армян быстро перестала быть просто кадровым сюжетом. На деле это спор о том, кто в сегодняшней Армении определяет границы допустимой памяти.

🔺Формальным поводом стал визит в Ереван вице-президента США Дж. Д. Вэнса. По данным армянских СМИ и по последующим словам Никола Пашиняна, недовольство вызвало то, что Гзоян вручила ему книги о геноциде армян и Карабахе и задала именно такой вектор экскурсии. Премьер затем прямо дал понять, что подобные действия расходятся с внешнеполитической линией правительства.

Здесь и возник главный конфликт.

🔺Музей-институт Геноцида армян в Цицернакаберде сложно назвать просто музеем. Это один из центральных институтов армянской политики памяти. Он соединяет мемориальную, архивную, научную и международную работу. Через него армянское государство и общество десятилетиями выстраивали не только рассказ о 1915 годе, но и более широкую линию исторической травмы, где тема геноцида соседствовала с вопросами отрицания, изгнания, погромов и Карабаха. Поэтому реакция научного сообщества оказалась такой жесткой.

Армянские и зарубежные исследователи геноцида увидели в отставке Гзоян угрозу репутации института и признак политического вмешательства в сферу, которая должна сохранять научную автономию. Разумеется, что проблема оказалась не в одной книге и не в конкретном эпизоде с американским гостем. Проблема в том, что мемориальному учреждению, ответственному за историческую травму национального масштаба, фактически указали на предел допустимого высказывания (это я мягко пишу в академической традиции).

🔺В парадигме политики памяти это выглядит особенно показательно. При Пашиняне армянская власть все заметнее стремится отделить тему Карабаха от прежней национально-исторической рамки и встроить ее в новую политическую линию, где приоритетом становятся дипломатия и снижение конфронтационности с Азербайджаном. Но музейная логика устроена совершенно иначе. Она работает на так называемой длинной памяти. Она связывает разные травматические сюжеты в единую историческую цепь. Именно поэтому столкновение оказалось почти неизбежным.

🔺По сути, мы наблюдаем за попыткой армянских властей пересобрать сам язык памяти. Пока музей говорил о геноциде и Арцахе как о частях единого исторического опыта, он сохранял прежнюю национальную рамку. Когда власть потребовала убрать или ослабить эту связку, стало ясно, что спор идет уже не о кадровом решении, а о содержании коллективной памяти целого народа и страны.

🔺В этом и состоит главный смысл скандала. История с Эдитой Гзоян показывает, что в современной Армении борьба вокруг прошлого идет не только между разными интерпретациями истории. Она идет и вокруг институтов, которые эту историю хранят, объясняют и легитимируют. А значит, вопрос стоит предельно прямо: может ли музей памяти оставаться научным и мемориальным институтом, если от него требуют говорить языком текущей политики?

Не буду повторяться, но придется.

Память? Настоящая политика!

#политикапамяти #национальныймузейпамяти #армения

📱 Меморыч: почти все о политике памяти. Подписаться

Политика и память постсоветского мира: старт исследовательского круглого стола

Рады анонсировать новый проект, который мы создаем совместно с нашими партнерами!

Факультет политических исследований Института общественных наук Президентской академии и Исследовательская группа «Историческая память» проектно-учебной лаборатории «Молодежная политика» НИУ ВШЭ открывают цикл встреч круглого стола «Политика и память постсоветского мира», которые пройдут в течение всего 2026 года.

За последние годы отношения России со странами ближнего зарубежья привлекают всё больше внимания: в «жёстких» сферах безопасности и экономики усилилась конкуренция, а в «мягкой» повестке вновь актуализировалось обращение к общему прошлому. При этом единого нарратива о совместной истории нет – десятилетия жизни порознь сократили число «точек соприкосновения» для диалога.

В рамках круглого стола предлагается картографировать актуальный ландшафт памяти – по странам, субрегионам и постсоветскому пространству в целом – и определить, какие практики обращения к прошлому находят отклик или вызывают отторжение у адресатов, а также какие символы и темы задействуются и как они влияют на взаимопонимание и взаимодействие.

Первая встреча на тему «Россия и Центральная Азия: нужно ли общее прошлое общему будущему?» состоится 27 марта с 14:00 до 17:00 в коворкинге объединённого зала «Станиславский – Немирович-Данченко» (кампус на Юго-Западной, корпус 1, пр. Вернадского, д. 84 с. 1).

Диалоги отвечают за молодежную секцию – лучшему докладчику среди молодых исследователей мы подарим специальный приз!

Зарегистрироваться как слушатель и подать заявку на доклад можно по ссылке.

Обратите внимание: регистрация участников не из Президентской академии ведётся до 25 марта. Регистрация участников с иностранным гражданством возможна до 21 марта и требует предоставления заранее дополнительных копий документов.

Ждем вас!

#ordia_events@oriental_dialogues

Изображение: На углу пр. Ленина и пр. Абая, Алматы, 1960-ые.
Источник: pastvu.com

Подписаться на канал | Дать нам буст

Первый национальный Музей памяти

20 февраля 2026 года в Москве официально объявили о создании первого национального Музея памяти, посвященного жертвам нацистов в годы Великой Отечественной войны. В формулировке столичной мэрии он посвящен жертвам геноцида советского народа. Проект позиционируется как музейная площадка федерального масштаба, которая объединит разрозненные исторические свидетельства и истории реальных людей в единую экспозицию.

Музей создается на месте Музея истории ГУЛАГа, чья работа была прекращена в ноябре 2024 года. Эту информацию, ссылаясь на музейный сайт и осведомленные источники, подтверждают как независимые, так и городские медиа. Открытие запланировано на 2026 год (более точная дата пока не называлась).

Основу экспозиции составят архивы и документы проекта «Без срока давности» – инициативы Поискового движения России. Среди уже анонсированных элементов будущего музея – инсталляции и интерактивные модули: воссозданный вагон для отправки людей в лагеря смерти, комната жителя блокадного Ленинграда, весы из концлагеря, а также цифровой модуль «Твоя история», куда посетители смогут загружать семейные свидетельства.

Директором музея назначена Наталья Калашникова, ранее руководившая музеем «Смоленская крепость». В заявлениях руководства и департамента культуры подчеркиваются такие задачи, как историческое просвещение, патриотическое воспитание и формирование стойкого неприятия нацизма.

В публикациях также приводится цитата ветерана Великой Отечественной войны и жительницы блокадного Ленинграда Елены Тихомировой. Она поддерживает идею создания именно «музея геноцида» и считает важным размещать такие институции в крупных городах, чтобы закреплять память на общенациональном уровне.

Что важно понимать в этой конструкции памяти:
1. Смена масштаба и централизация нарратива. Новый музей задуман как национальный институт, который собирает единый рассказ о войне. Это означает, что локальные истории (о деревнях в оккупации, блокаде, концлагерях, карательных операциях) будут вписаны в общую государственную схему.

2. Связь с проектом «Без срока давности». Выбор этого архива в качестве основы задает музею доказательную и судебно-следственную логику. Экспозиция строится вокруг персональных историй и официальной терминологии («геноцид советского народа»), фактически становясь публичной витриной уже сложившегося проекта памяти.

3. Образовательная функция как главная задача. Во всех анонсах делается упор на работу с молодежью, интерактивность и формирование неприятия нацизма. Музей позиционируется в первую очередь как инструмент массового исторического просвещения, где эмоциональное вовлечение посетителя становится способом запоминания.

4. Конечно же, символическое значение места. Тот факт, что музей открывается на площадке, ранее связанной с памятью о репрессиях (Музей истории ГУЛАГа), делает проект политически заметным. Даже при формальной независимости тем, неизбежно возникает вопрос о том, какую память государство считает приоритетной для центрального музея в столице и как перераспределяются ресурсы. Этот контекст напрямую вытекает из факта смены профиля музея и дат закрытия прежней экспозиции.

А вообще интересно наблюдать за тем, как в инфраструктуре самой памяти одно место замещается другим.

Память? Настоящая политика!

#политикапамяти #национальныймузейпамяти

📱 Меморыч: почти все о политике памяти. Подписаться

23 февраля: две модели памяти в Чечне и Ингушетии

23 февраля 2026 года, в 82-ю годовщину операции НКВД «Чечевица», в Чечне и Ингушетии прошли памятные мероприятия. Формат их существенно различался. В Ингушетии этот день сохраняет статус публично оформленного дня траура с центральной площадкой в Назрани. В Чечне память о депортации 1944 года реализуется преимущественно через отдельные церемонии, религиозные практики и персонализированные заявления руководства. При этом официальная «главная» дата памяти закреплена в республиканском календаре отдельно (10 мая).

Перейду к сухому анализу.

Ингушетия: мемориальный митинг как центральный ритуал
🔺Публичная точка сбора. В Назрани 23 февраля прошел траурный митинг у Мемориала памяти и славы. В официальных анонсах заранее фиксировались и формат мероприятия, и время начала (10:00), что подчеркивает гражданско-государственный характер ритуала.
🔺Участие руководства и официальный нарратив. Региональные источники сообщили об участии главы Ингушетии Махмуда-Али Калиматова и представителей власти. Риторика выстроена вокруг устойчивых опорных формул: стойкость старших поколений, сохранение достоинства, вера в возвращение, преемственность памяти.
🔺Разведение смыслов даты. Важно, что в ингушских официальных обращениях традиционно проговаривается «двойная семантика» 23 февраля (совпадение всероссийского Дня защитника Отечества и дня скорби ингушского народа). При этом делается акцент на том, что трагическая память не отменяет лояльности государству. Эта связка работает как инструмент нормализации травматической даты в общероссийском календаре (чистой воды политика памяти).

Чечня: память через заявления, локальные церемонии и религиозную практику
🔺Персонализированное заявление главы региона. Ключевым первоисточником публичной коммуникации стало сообщение Рамзана Кадырова (распространенное региональными медиа). В нем депортация описывается через призму семейной памяти, отдельно подчеркивается участие чеченцев на фронтах Великой Отечественной войны, а завершается текст молитвенным поминовением.
🔺Массовых публичных материалов о годовщине в Чечне было заметно меньше. Часть опубликованных сообщений, как отмечают наблюдатели, акцентировала связь памяти о прошлом с нынешним руководством: фигуры Рамзана Кадырова и Ахмата-Хаджи Кадырова приводились как символы возрождения и стабильности.
🔺Контекст календаря памяти. В официальном перечне памятных дат Чеченской Республики отдельно закреплен «День памяти и скорби народов Чеченской Республики» (10 мая). Это институционально смещает центр тяжести республиканской политики памяти с 23 февраля на другую дату. Данный фактор во многом объясняет, почему 23 февраля сегодня проявляется скорее как семейно-религиозный день (дуа, коллективные молитвы, домашние поминовения, тем более он выпал в этом году на Рамадан) и повод для политического обращения, а вовсе не как единый массовый траурный митинг общереспубликанского масштаба.

Память? Настоящая политика!

#депортация #чечня #ингушетия

📱 Меморыч: почти все о политике памяти. Подписаться