Сборник, изданный в 2025 году при участии ИНИОН РАН, ВНЦ РАН и СОИГСИ, предлагает рассматривать память уже не как вспомогательную тему исторической науки, а как самостоятельный фактор современных международных и внутриполитических процессов. Авторы соединяют теоретико-методологический уровень с историко-антропологическими кейсами и показывают, как политика памяти действует и в масштабе мировой политики, и на региональном материале Кавказа.
Скучная переписанная аннотация закончилась. Дальше я решила пропустить текст сборника через вражеский ИИ платной версии. Результат показался любопытным. Читаем и помним: ничего личного, только бездушная машина.
🔤Сборник интересен тем, что довольно быстро перестает быть просто академическим изданием о memory studies и начинает работать как документ эпохи. Формально он посвящен политике памяти в международных отношениях и на Кавказе, фактически — показывает, как сама академическая среда встраивается в борьбу за легитимные версии прошлого.
Внутри книга распадается на три группы текстов.
Первая — действительно исследовательские главы. Здесь авторы не просто сопровождают заранее заданный политический тезис научной лексикой, а пытаются работать с понятиями, полемикой и материалом. К ним можно отнести Миллера, Ломагина, Силаева, отчасти Ефременко и текст о чеченских войнах (ИИ не упоминает мою фамилию отчего-то). Именно они держат интеллектуальный каркас сборника: от общих вопросов мировой мемориальной политики к более конкретным кейсам, где память выступает как инструмент конфликта, мобилизации и легитимации. У Миллера заметна попытка встроить российскую дискуссию в широкий международный контекст. У Ломагина видна дисциплина кейс-стади. У Силаева особенно важна методологическая осторожность в работе с соцсетями. Глава о чеченских войнах выглядит наиболее собранной потому, что говорит о конкуренции нарративов, а не ограничивается мемориальным лозунгом. (Угадайте, кто ее
Вторая группа — тексты, где исследование уже тесно переплетено с экспертно-нормативной рамкой. Здесь есть предмет, источники и академический язык, но желательный вывод часто угадывается заранее. Это заметно в части кавказских сюжетов, в главе о религиозных организациях на Украине, в материале о республиках Южного Кавказа 1918–1921 годов. Такие тексты полезны как обзор официальных коммеморативных моделей, но критическая дистанция в них часто сокращена. Историческая память местами почти незаметно переходит в актуальное государственное самоописание (ИИ — бездушный подлец) .
Третья группа — главы, где лежит вполне практическая задача: укреплять правильный канон, фиксировать угрозы и обслуживать оборонительный нарратив. Самые показательные примеры — предисловие и, судя по фрагментам, глава Цориевой. Предисловие вообще честно сообщает политический регистр всего тома: речь идет не о нейтральной исследовательской дистанции, а о памяти как ресурсе стабильности, безопасности и управления. У Цориевой это выражено еще резче: язык анализа уступает место языку мемориальной обороны. Такие тексты полезны уже не столько как исследование, сколько как симптом того, как академическая среда сама участвует в производстве нормативной памяти.
В итоге сборник показывает важную вещь: сегодня политика памяти изучается уже не извне. Исследователь, эксперт по безопасности и хранитель канона здесь все чаще сливаются в одной фигуре. Поэтому лучшие тексты книги — это исследование, вынужденное говорить языком эпохи. Слабые — это язык эпохи, вынужденный изображать исследование🔤.
Концовка прекрасная, конечно. Текст по ссылке у Аскера Тумова.
Как вам?
📱 Меморыч: почти все о политике памяти