В пятницу вечером можно было провести время куда с большим удовольствием, но я отправилась на вторую презентацию книги Максима Сучкова «Пост-Америка: как и почему меняются США».
На 265 странице его книги есть хрестоматийный для политики памяти сюжет: ностальгия по той Америке, которая «уже была великой». В качестве культурного маркера Сучков обращается к «Таксисту» Мартина Скорсезе 1976 года.
Америка «Таксиста» вовсе не живет в золотом веке. Это страна после Вьетнама и Уотергейта, нефтяного шока, на фоне инфляции, преступности и городского упадка. Нью-Йорк едва избежал финансового краха. Манхэттен Скорсезе — грязный, тревожный, сексуализированный (даже слишком — посмотрите на молодую Джоди Фостер), опасный город, где социальные связи стремительно разрушаются.
И именно в такой Америке звучит обещание «возвращения к величию». Аллюзии? Нет, почти идеальная конструкция политики памяти: страна еще в 1976 году уверена, что настоящее хуже прошлого, а через полвека сами 1970-е превращаются в то прошлое, по которому начинают ностальгировать.
Главный герой этого сюжета — Трэвис Бикл.
Бывший морской пехотинец, ветеран Вьетнама, человек без внятного прошлого. У него почти нет биографии: мы не видим семьи, друзей, довоенной жизни, сообщества ветеранов. Война присутствует только как след. Трэвис уже вернулся, но общество еще не придумало языка, чтобы нормально объяснить, что с ним произошло.
Поэтому он каждый вечер ездит по Нью-Йорку и собирает вокруг себя картину распада. Кстати, Де Ниро для этой роли и впрямь работал таксистом.
Проституция, наркотики, порнотеатры, преступность, грязь, насилие — для него это не отдельные явления, а доказательства того, что Америка испортилась. Его желание дождя, который «смоет всю эту грязь с улиц», — не просто реплика психически нестабильного человека. Это политическая метафора очищения.
Трэвис не предлагает реформ. Он хочет вернуть порядок. Но почти никогда не говорит, какой именно порядок.
В этом смысле Бикл — идеальный герой ностальгической политики памяти. Он тоскует не по собственному прошлому, а по воображаемой норме. По стране, которую, вероятно, никогда не видел, но уверен, что она когда-то существовала. Это можно назвать ностальгией без воспоминания.
И здесь Трэвис оказывается гораздо современнее, чем кажется. Политическая ностальгия редко требует точной исторической реконструкции. Ей достаточно нескольких твердых ощущений: раньше было безопаснее, понятнее, честнее. Мужчины были мужчинами, институты работали, враги были различимы, улицы принадлежали «нормальным людям», страна знала, кто она.
Трэвис отлично знает, какой Америка быть не должна. Но почти не способен описать, какой она должна быть. Поэтому индивидуализм превращается в изоляцию, дисциплина — в одержимость (сцена с зеркалом Are you talkin’ to me?), право на оружие — в право персонального суда, а поствоенная социализация — в перенос духа войны на собственный город.
После финальной бойни общество не сохраняет Трэвиса в памяти как преступника. Газеты превращают его в героя, родители Айрис благодарят его, а персональное насилие получает внятный сюжет: мужчина спас девочку. Сначала Трэвис создает собственный миф об испорченной Америке. Потом Америка создает миф о Трэвисе.
Поэтому он — один из самых точных персонажей американской политики памяти. Не символ «той великой Америки», а ее темный двойник.
Трэвис Бикл — не человек из времени, когда Америка была великой. Он человек из времени, когда Америка уже была уверена, что перестала быть великой.
А спустя пятьдесят лет именно его Америка — желтые такси, ночной Манхэттен, ветеран, одиночество, грязные улицы и вера в утраченный порядок — сама превратилась в прошлое, по которому можно ностальгировать.
Книгу Максима и фильм Скорсезе рекомендую.
@inmemorych