В этом тексте я пишу о том, как вообще возможно говорить о чеченском прошлом в условиях, где память о войне до сих пор остается травматичной, политически чувствительной и внутренне ограниченной множеством запретов.
Статья основана на корпусе из более чем 150 интервью, собранных в 2017–2024 годах. Но для меня было важно показать, что в таком поле исследователь работает не только с рассказами как таковыми. Иногда не меньше значат паузы, уходы от прямого ответа, выбор слов и сам момент входа в разговор. Один из главных эпизодов статьи связан именно с этим. Респонденты нередко сначала спрашивали меня, как я сама это называю — войной, конфликтом или кампанией. Этим вопросом меня пытали все
В тексте я также показываю, как устроены сами режимы полевой работы в сенситивном поле. Где-то интервью можно было записывать на диктофон, но только после долгого выстраивания доверия. Гораздо чаще приходилось подробно конспектировать разговор от руки, потому что собеседник категорически запрещал запись. А в самых хрупких ситуациях — например, в случайных разговорах в машине или в неформальной обстановке — я вообще ничего не записывала в моменте и восстанавливала беседу по памяти сразу после нее.
Один из самых сильных примеров в статье связан с темой погребения. Один респондент рассказывал (я ему очень благодарна, и он читает), как мужчины несли тело убитого односельчанина, завернутое в ковер, по открытому полю под обстрелом. В этой сцене для меня сошлись сразу несколько вещей: религиозный долг, страх, уязвимость и та предельная этическая ситуация, в которой война проявляется как почти невыносимый выбор между обязанностью и самосохранением.
Потом о том, как о войне говорили женщины. Их интервью в корпусе немного, но именно они часто открывали повседневное измерение конфликта. Это рассказы о том, как во дворах пятиэтажек разводили костры, чтобы приготовить еду сразу на целый подъезд. О том, как в районе Старых Промыслов (в настоящее время - Висаитовский район) месяцами жили без электричества. И о том, как его внезапное возвращение вызывало почти шок от непривычно яркого света. Через такие детали мне было важно показать, что память о войне живет не только в рассказах о боях, но и в памяти о выживании, заботе и восстановлении повседневности.
В статье есть важный сегмент о религиозном факторе, малопонятный обывателю. Когда разговор заходил о психологических последствиях пережитого, ответ иногда звучал предельно прямо: вера, дуа и намаз исцеляют душевные раны. И что ты сделаешь с другой культурой и религией в области политики памяти?
Наконец, в статье я отдельно рефлексирую и собственную позицию — женщины-исследователя и этнического аутсайдера в поле, где доминируют мужские нарративы о войне. Мне было важно показать, что такая позиция может одновременно быть и ограничением, и ресурсом доверия. Именно поэтому текст получился не только о памяти как таковой, но и о том, как в постконфликтном обществе устроены молчание, осторожность, самоцензура и сами рамки возможного высказывания.
Пожалуй, ключевой для меня во всем этом опыте стала фраза чеченца — «…Ты сама провоцируешь с тобой разговаривать как с корешем». Пожалуй, ее я оставлю без каких-либо комментариев.
Редактору и коллективу журнала огромная благодарность за идею тематического выпуска.
📱 Меморыч: почти все о политике памяти