#политэкономика@IdeasSubtitled
О напасти дефицитов.Однажды у одного смышлёного мальчика (назовём его Дональд) появилась кредитная карта. И он отправился по магазинам и начал всё там покупать. Еду покупал, электронику всякую, машинки... чего только не покупал. Очень ему это нравилось. И так много он всего накупил, что вошёл в глубокий минус. И тогда мальчик разозлился и закричал:
«Эти магазины меня использовали! Обман и развод! Наказать и запретить!»Вы прослушали краткую историю обиды Трампа на весь мир, который «использует Америку», в результате чего она сидит в минусе, с огромным дефицитом бюджета и с отрицательным торговым балансом, поскольку уже очень много лет покупает у всего мира гораздо больше, чем способна произвести сама.
Каюсь, я только что сделал то, чего делать нельзя: я использовал историю из области
индивидуальных финансов в качестве аналогии
макроэкономического феномена. Такая аналогия подходит разве что для шутки. Всерьёз же она не просто контрпродуктивна, но и опасна: аналогиями примерно такого рода политики и их придворные экономисты убеждали обывателя в необходимости крайне пагубной политики «затягивания поясов» (т.н. austerity) после кризиса 2008. Дескать, страна в таких долгах, что денег больше нет, но вы держитесь.
Настоящая история американского дефицита куда сложнее, и сам этот дефицит является лишь симптомом чего-то гораздо большего. У любой истории есть начало, и конечно, в первые десятилетия после Второй Мировой, в эпоху антиутопий Айн Рэнд, не ей одной казалось, что США – это буквально единственное государство в мире, вообще способное что-то производить. То были времена Бреттон-вудской системы – первого послевоенного макроэкономического дизайна западного мира, с США в самом центре. И в те времена Америка не просто была главным быком-производителем и экспортёром для остального западного мира, но ключевым элементом Бреттон-вудской системы был механизм рециркуляции её (американских)
профицитов. Простыми словами это означало, что:
Америка посылала Европе и Японии доллары, чтобы те могли за эти доллары покупать американскую продукцию.
Доллары таким образом возвращались назад в США, питали там индустрию, которая производила ещё больше продукции, и так далее по кругу. И было важно, чтобы эти самые доллары служили прежде всего именно этой цели и не разбазаривались на различные спекуляции с акциями или курсами валют. Поэтому Бреттон-вудская система жёстко контролировала, а то и вовсе запрещала подобную
непродуктивную финансовую активность (то есть такую, которая не нацелена на реальное производство).
Но всё это было лишь прелюдией к нашей истории, а история началась к 1970-м годам. Тогда-то в США и пришли дефициты, которые с тех пор не уходили. Причём как бюджетный дефицит (пресловутый гос.долг), так и отрицательный торговый баланс. Первый объяснялся прежде всего затратами на войну во Вьетнаме. А второй был и правда связан с тем, что всё больше смышлёных мальчиков Дональдов ходило по магазинам и радостно скупало немецкие и японские товары, разрушая картину мира выросших на Айн Рэнд американцев (и русских).
Но интереснее всего то, что США сделали потом. Ведь именно тогда перед ними впервые встал вопрос, который будет волновать все последующие администрации вплоть до Трампа:
Как оставаться паханом, будучи в долгах?
Очевидно, что Бреттон-вудская система в том виде существовать дальше не могла: невозможно рециркулировать профициты, которых нет. Доллары просто собирались гигантскими залежами в других странах, но США уже не продавали Европе и Японии достаточное количество товаров, чтобы этими залежами циркулировать. Можно было попробовать рассказать американскому потребителю о важности затянуть пояса, чтобы постараться как-то уменьшить эти залежи долларов в новоиспечённых профицитных странах. Но США пошли другим путём.
Было решено
развернуть механизм рециркуляции профицитов вверх тормашками: американский потребитель продолжит потреблять, американское государство продолжит тратить, а индустриалисты со всего мира будут пересылать свои профициты назад в США, таким образом финансируя американские дефициты. Простыми словами новый механизм рециркуляции означал, что:
Америка покупала у Европы и Японии их продукцию, а те пересылали свою прибыль назад в Америку, чтобы та и дальше продолжала покупать их продукцию.
Гениально, но есть вопрос: а с какой стати европейские, японские, а позднее и китайские индустриалисты будут посылать свою прибыль именно назад в США, а не делать с ней что-нибудь ещё?
И ответ был дан:
Уолл-стрит.
Америка должна была превратиться из
индустриального центра западного мира в центр
финансовый. Финансовая активность отныне должна была не просто не ограничиваться, а всячески
поощраться. Капитал должен был получить возможность беспрепятственно пересекать границы – прежде всего на пути в США, на финансовые рынки Уолл-стрит, которые гарантировали хорошие возвраты (разумеется, не рядовым немцам и японцам, а тем, кто имеет привилегию распоряжаться прибылью). Соответствующая дерегуляция финансовых рынков была поэтапно введена в течение последующих десятилетий. Пришла эпоха
финансиализации.
Коль скоро перемещение капитала стало простым и беспечным, индустрия внутри США сама собой отошла на второй план: гораздо выгоднее стало переместить её в страны с дешёвой рабочей силой и/или поближе к необходимым ресурсам, а затем просто репатриировать домой прибыль. Пришла эпоха
глобализации.
Глобализация и финансиализация закономерным образом привели к значительной
деиндустриализации США, похоронив остатки грёз Айн Рэнд (разумеется, не тотально – ничего нигде не бывает тотальным). Если бы сегодня снимали фильм по её новеллам, то на роль Дагни Таггарт пришлось бы, вероятно, звать китаянку, и где-то там же пришлось бы искать и поезда.
Дефициты США, разумеется, никуда не делись – с чего бы им куда-то деться? Они лишь росли. Но они не были проблемой, они были ожидаемым и даже
необходимым явлением нового дизайна – нового механизма рециркуляции профицитов. И эта конструкция породила тот западный мир, который многие из нас стали считать прекрасным и удивительным. Уолл-стрит, словно гигантский пылесос, засасывал в себя профициты других стран, удерживая хрупкий (дис)баланс и продолжая циркуляцию капитала в глобальной системе, так что система продолжала функционировать: где-то производились товары, где-то их потребляли и так далее.
Этот глобальный дизайн рухнул в 2008 году, вместе с крахом Уолл-стрит. И хотя сам Уолл-стрит сегодня чувствует себя превосходно, он напоминает шестерню, окончательно потерявшую связь с валом: вращается легко и непринуждённо, но уже не приводит реальную экономику в движение.
И поскольку тот факт, что «всё плохо» очевиден сегодня уже, видимо, почти каждому зрячему, то экспертам стало необходимо что-то обсуждать. Например, бюджетные дефициты США, вдруг ставшие опять проблемой.
Но изолированные разговоры о том, какой указ позволит Трампу снизить гос.долг столь же бессмысленны, как обсуждения его постов в социальных сетях. Проблема не в дефицитах как таковых. Проблема в отсутствии рабочего глобального механизма рециркуляции профицитов, который смог бы привести эту полумёртвую систему в движение и ответить на вызовы, стоящие сегодня перед большинством из нас.
Предыдущий гигантский пылесос Уолл-стрит едва ли был способен на это и до кризиса 2008, а теперь окончательно пришёл в негодность с точки зрения современных вызовов.
Необходим новый макроэкономический дизайн. И я не устану повторять, что как любой дизайн, он
рукотворен: макроэкономика не «устаканивается» между странами
сама по себе, она регулируется осознанной и целенаправленной политикой. Так было когда финансовые рынки были зарегулированы, так было когда они стали дерегулированы, так будет и со следующей системой.
И лучше бы этой новой системе быть надёжно связанной с реальной экономикой, в которой производятся и потребляются товары и услуги, строятся мосты и поезда, развивается зелёная энергетика. А не с виртуальным миром финансовых рынков, ведущим глобальную экономику от одного краха к другому, по пути создавая ошеломляющую концентрацию богатств и власти.
---
А подробнее обо всём этом я когда-то писал
в большом цикле эссе.
