Иллюстрировался же подобный настрой древних преимущественно историческими анекдотами, вроде того, который Плутарх рассказывает про Архимеда: мол, последний «был человеком такого возвышенного образа мыслей … что о вещах, доставивших ему славу ума не смертного, а божественного, не пожелал написать ничего, но, считая сооружение машин и вообще всякое искусство, сопричастное повседневным нуждам, низменным и грубым, все свое рвение обратил на такие занятия, в которых красота и совершенство пребывают не смешанными с потребностями жизни», да и вообще во многом был «не от мира сего», отчего «забывал о пище и об уходе за телом, и его нередко силой приходилось тащить мыться и умащаться, но и в бане он продолжал чертить геометрические фигуры на золе очага и даже на собственном теле, натертом маслом». Собственно, оттого, продолжает Плутарх, Архимед по одной из версий и погиб: он «внимательно разглядывал какой-то чертеж и, душою и взором погруженный в созерцание, не заметил ни вторжения римлян, ни захвата города; когда вдруг перед ним вырос какой-то воин … [однако за ним следовать] Архимед отказался … до тех пор, пока не доведет до конца задачу и не отыщет доказательства. Воин рассердился и, выхватив меч, убил его». 

Вот только нигде здесь у Плутарха мы не видим, чтобы он полагал поведение Архимеда нормой — напротив, он явно видит описываемое крайне чу́дным и нетипичным. Кроме того, великий механик попросту находился под влиянием авторитета с весьма радикальными взглядами. Ведь «знаменитому и многими любимому искусству построения механических орудий положили начало Эвдокс и Архит», которые ничего дурного не видели в том, чтобы «с помощью чувственных, осязаемых примеров разрешить те вопросы, доказательство которых посредством одних лишь рассуждений и чертежей затруднительно». Однако на это «Платон негодовал, упрекая их в том, что они губят достоинство геометрии, которая от бестелесного и умопостигаемого опускается до чувственного». Итак, это Платон мыслил таким образом — а ведь и он был известен за нетипичные для грека взгляды и мировоззрение. Так что о всегреческой тенденции тут говорить трудно.

Другим популярным примером является отрывок из Светония, согласно которому император Веспасиан «механику … [который] обещался с небольшими затратами поднять на Капитолий огромные колонны, он выдал за выдумку немалую награду, [но] от его услуг отказался, промолвив: „Уж позволь мне подкормить плебс“». Очень часто здесь видели ярчайшее проявление вредоносности социальной ситуации Античности для технологического развития — игнорируя, в частности, что Веспасиан умельца вообще-то щедро проспонсировал, да и вообще не факт, что не нашёл применения его изобретению вне столицы, где ему и правда приходилось бороться с безработицей среди простолюдинов любыми средствами.

Впрочем, отрицать факт презрения древних к труду автор и не думает — тем более, что он посвятил исследованию этой их установки целый большой текст. Вот только она всегда у них носила скорее теоретический характер, будучи эдаким пожеланием, которому никогда не суждено воплотиться на практике. Повседневное отношение же было иным. 

Напротив, это в Средние века презрение к трудовой деятельности достигает своего пика — будучи, по всей видимости, своеобразно понятым продолжением античной установки. Собственно, мы уже видели в другом тексте, что христианские ценности попросту бездумно копировали таковые у полиса — разве что теряя и извращая иные из них в процессе, однако совершенно точно практически ничего не добавляя. 
Если надписи с надгробий и прочие, посвящённые умершим, в Античности, а также вновь с ок. XV в., регулярно упоминают профессиональную деятельность усопших, полагая её весьма важным, а то и ключевым аспектом, который определяет идентичность, то в Средневековье этого практически не встречается. Это, как замечают К. Лис и Г. Соли (2017), удивительным образом противоречит общепринятому восприятию, согласно которому именно христианство преодолело презрительное отношение древних к практической деятельности — из-за чего исследователи ставят его под большое сомнение. Ведь в действительности «сильная рабочая этика столетиями господствовала в греко-римском обществе», что верно как для Афин V–IV вв. до н.э., так и Римского государства I в. до н.э. – II в. н.э.

Леность, собственно, сурово поносит уже Гомер, а Гесиоду принадлежит знаменитое: «Нет никакого позора в работе: позорно безделье». Того же мнения, по Ксенофонту, придерживался Сократ: «Самые лучшие и всего более угодные богам люди … это те, кто хорошо исполняет свою работу». Тогда как мораль басни Эзопа «Жук и муравей» и вовсе известна совсем уже каждому. Сенека, в свою очередь, и вовсе видел бедность положительным явлением, поскольку она защищает от безделья и прочих пороков. 

Римские погребальные надписи не просто указывают род деятельности того, кто отправился «к добрым духам», но и делают в процессе заявления в духе старого-доброго агона. Они утверждали такое: «Никого лучше него [не было в этой деятельности]», «лучший [в этом]», «непревзойдённый никем». Одна от I–II вв. гласит: «Что он умел плохо в ремесле, кто мог лучше? Что он умел хорошо, не превзошёл никто». Саркофаг Кв. Кандида Бенигна, который был corporatus в гильдии плотников-строителей, fabri tignuarii, из Арелата ок. 150–250 гг., надпись называет человеком, знающим об инженерном деле всё: «Никто не был более учёным (doctior), чем он»; «все выдающиеся спецы (artifices) признавали его мастером (magister) в своём ремесле».

Полное отсутствие чего бы то ни было в таком духе в Средние века Лис и Соли объясняют полным в то время господстом установки Церкви на презрение ко всему мирскому, которое полагало по определению порочным, дьявольским. Хотя за последние полвека подобный настрой той эпохи иные и пытались поставить под сомнение, посчитав преувеличением, исследователи не оставляют места для сомнений. Было не важно, каким ремеслом — но лишь то, насколько близко оно к аду. Так, Бернард Клервоский в De Diligendo Deo (1126) и других трудах наказывал мирянам никогда не забывать, что нельзя трудиться ради личной выгоды или каких-либо мирских целей, — но всякую деятельность следует видеть упражнением в унижении и смирении. «Таким образом», пишут авторы, «Церковь потерпела неудачу в разработке позитивной теологии труда, которая освободила бы профессиональную деятельность от греховных коннотаций». 

Уже Августин ок. 400 г. был вынужден полемизировать с распространённой точкой зрения, презирающей любой труд, которая опиралась на известные отрывки из Matt. 6.25–8 и Luc. 12.22–7, в которых Иисус учил, что трудиться его ученикам следует не более чем птицам или цветам, которым бог и так даёт всё необходимое. Августин и другие на это обычно возражали цитатой Павла из 2 Thes. 3.10: «Кто не работает, тот да не ест», однако и её, например, Libellus de diversis ordinibus (нач. XII в.) умудрилось интерпретировать в том смысле, что священнослужителям не следует заниматься трудом.

#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод появился благодаря язычеству и вопреки христианству?», 9/23 ⤴️➡️