Мы так много говорили о создании науки греками и при этом совсем забыли упомянуть, что с самим этим фактом согласны далеко не все. Так, согласно альтернативному мнению, только христианству оказалось под силу создать науку. Ожидаемо этот взгляд исходит от апологетов соответствующей религии — один из которых, некто Р. Старк (2003) убеждён, что «предшествовавшие [христианству] технические новации … нельзя считать наукой и лучше называть практическими сведениями, умениями, премудростями … или просто знанием».

Т. Вудс (2010 [2005]) же и вовсе доказывает, что дело было даже не просто в христианстве, но ещё и в руководящей роли Католической церкви. Он передаёт мнение С. Яки (1995), заявляющего, что «язычникам», в т.ч. и эллинам, будто бы «чужда идея неизменных законов природы», т.к. у них «считалось, что у вещей есть собственная воля и разум, и эта идея не давала даже возможности помыслить о том, что вещи могут вести себя регулярным, фиксированным образом»: «Яки констатировал, что для того, чтобы наука могла возникнуть, нужно было „лишить природу души“», чего якобы древние сделать не сумели. 

По мнению Вудса и его соратников только идея единого Бога, соотносящегося с бытием, позволяет надёжно изучить последнее. Довольно сомнительный посыл, учитывая, что греки же, начиная с Ксенофана, собственно, это религиозное представление и создали. Вот почему Климент ссылается именно на него, чтобы указать того, кто приводит хорошие доводы, приводит же он следующие слова философа: «[Есть] один [только] бог, меж богов и людей величайший, не похожий на смертных ни обликом, ни сознаньем». Любопытно, что в случае Старка подобные заявления исходят от человека, известного борьбой с теорией эволюции, а также известного противника нерелигиозного образования и секуляризации вообще. 

У Яки же мы и вовсе наблюдаем представление о греческой религии на уровне самого примитивного «анимизма», последний раз актуального в нач. XX в. Кроме того, замечает Э. Уилсон (2002), у Антипатра в одной из поэм преспокойно упоминаются нимфы, прыгающие на колесе водной мельницы по указанию Деметры, из чего следует, что «анимистические верования не нуждались в подобных ограничениях». 

Уилсон также объясняет, что в самом существовании этого убеждения, будто бы лишь «триумф христианства над анимистическим восприятием мира» позволил научной и технической мысли развиться, во многом виноваты сами же антиковеды — которые долгое время несильно интересовались научно-технический аспектом своей эпохи, преспокойно «сдав» эту область медиевистам, чем позволили выдумкам последних бесконтрольно доминировать. Главным преступником тут является именитый М. Финли, который ок. 1965 г. совершил диверсию, заявив, будто в Античности практически не прослеживается соответствующее развитие, а потому можно и не тратить времени на изучение этой области. Обрадовавшись, медиевисты вцепились мёртвой хваткой в это заявление, обосновав им и прежде выдвигавшееся такими исследователями как М. Блох (1935), Б. Гий (1954) и др., видение Средневековья как «времени технологического изобретения и прогресса, беспрецедентного для любого предшествующего периода истории»: естественно, такое заявление, отмечает Уилсон, заставляло их всячески принижать достижения греков и римлян.

В результате такие книги как Cathedral, forge, and waterwheel (1994) (конкретно эта заявляла — как теперь известно, ошибочно — выведенные в заглавие явления как выдающиеся новаторства Средних веков), выстраивая свои представления об Античности, ссылались именно и исключительно на Финли. К. Грин (2000) сравнивает живучесть порождённого им представления с таковой у понятия «неолитическая революция», которой его автор, В. Г. Чайлд (1936), будучи марксистом, дал название по аналогии с событиями 1917-го. Оно многими употребляется как серьёзная научная концепция и поныне, — при том, что уже в 60-ых «многими исследователями доисторического периода было объявлено ни неолитической, ни революцией».

Финли, печально известный за то, что всецело игнорировал достижения археологии и презирал ту же эпиграфику, упадочность Античности доказывал так: брал цитаты из «Киропедии» Ксенофонта, где тот весьма критически оценивал развитость Спарты своего времени, а затем объявлял, что это истина для Греции и Рима в целом и на все времена — с их древнейших времён и до триумфа христианства, всего почти тысячелетнего периода. Даже если Ксенофонт и был прав в каждом отдельном случае (что уже сомнительно), распространять его заявления (IV в. до н.э.) на ту же Римскую империю I–II вв., как поступает Финли — это всё равно, что судить о России 1890 г. по «Слову о полку Игореве» (XII в.). Итак, Финли «причинил ощутимый вред … собирая и повторяя идею упадочности … классического мира». 

Жертвой его стали и многие античники. В их числе оказался Суриков, который конформистски не сомневается, что «в работе древнегреческих ученых крайне малое место занимал эксперимент», веря, будто эллины считали природу «вместилищем божественного», и потому якобы не могли следовать завету Ф. Бэкона «пытать» её, чтобы вырвать знания, ибо якобы «относились к ней со священным трепетом». В частности, он не сомневается, что эллин «уж не стал бы», например, «резать лягушек … просто чтобы узнать, как они устроены». Это дилетантское допущение особенно позорно выглядит написанным в книге про Пифагора, ученики которого Алкмеон и Гиппий как раз осуществили первые анатомические вскрытия. 

 Среди прочих не менее веских аргументов в пользу этой позиции является принцип, обратный тому, который, как считается, присущ хваткому бизнес-мышлению: «Обрати недостатки в достоинства». Здесь же, напротив, ставятся в вину последние, и принцип σχολή, та антиутилитарная установка, которая, как мы видели, была ключевой в генезисе науки, по мнению христианских апологетов, напротив, делала невозможным её появление у греков. «Согласно преобладающей сейчас точке зрения, Античности не был свойствен практический ... взгляд на знание», пишет об этом Жмудь; его полагали исключительно умозрением, θεωρία, и «не ждали ничего социально-полезного ни сами ее создатели, ни общество в целом. Теоретические дисциплины … пользовались гораздо большим вниманием, чем прикладные».

Подобный настрой древних принято обозначать понятием «банаусический» — вслед за их же словом βάναυσος, которым они именовали трудящееся население, именно оно употребляется Платоном в цитате выше о «ремесленной деятельности», которая делает непригодной к философии, уродуя тело и душу. Что интересно, появившееся в английском с сер. XIX в. слово banausic является одним из многих прямых заимствований с греческого (в их числе hubris, sycophant, bucolic и т.д.), означая буквально «деятельность, которая деформирует тело или душу».

#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод появился благодаря язычеству и вопреки христианству?», 8/11 ⤴️➡️