Жмудь, отметив этот факт, тут же предлагает «вспомнить о том, что греческая культура перестала быть дописьменной еще в VIII в. до н.э., и по отношению к ней гипотеза об ином типе мышления выглядит до крайности неубедительной и даже парадоксальной». Однако всё не так просто: ведь и Междуречье с Египтом владели письменностью, причём задолго до греков — и напротив, последние оставались культурой преимущественно устной: например, в Афинах так обстояли дела вплоть до V в. Самого по себе письма, таким образом, оказывается мало — а кроме того, оно очень долго применялось почти исключительно для подсчётов собранного с податного населения зерна.
Мифология ещё и потому не могла дать начало греческой науке, что верования как явление просто не играли достаточную для этого роль в жизни древних. Как уверяет А. И., «еще до появления алфавитной письменности началось ослабление позиций религий в жизни греков ... Судя по всему, греческая религия в эпоху, предшествовавшую созданию „Илиады“, в сравнительно малой степени выполняла функции регулятора поведения людей в общественной и частной жизни».
Вот и согласно Л. Я., «мифология отнюдь не была стержнем греческого мировоззрения», «не играла сколько-нибудь определяющей роли в жизни общества и никогда не служила руководством к действию». Религия у греков, по Зайцеву (1988), «никогда не занимала доминирующего положения в жизни, сравнимого с ролью … в древнейшем Риме, в древнем Египте, в средневековой Европе или в ранних исламских государствах». Это понимали и сами греки: уже Геродот замечает, что эллины «с давних пор» «отличались большим по сравнению с варварами благоразумием и свободой от глупых суеверий». Вот и И. Е. Сурикову (2013) представляется «совершенно несомненным», что «по сравнению с более ранними древними обществами, да даже и по сравнению с более поздними … античное греческое было несоизмеримо, на много порядков более рациональным».
Этим отличался уже Гомер: как заметил П. Мазон (1942), «не было поэмы менее религиозной, чем „Илиада“». Многое ею изображаемое А. И. «представляется немыслимым в обществе, где религия является доминирующей формой идеологии»: так, там повсеместно встречаются «комические и фривольные сцены с участием богов», которые «выступают у Гомера в эпизодах, которые могли только позабавить слушателя. Р. Ю. Виппера (200x [1916]) также «поражает та легкая, иногда ироническая манера, которую позволяет себе Гомер в обращении с богами» — ему «трудно допустить, чтобы верующие люди могли забавляться такими эпизодами эпоса, как любовь Арея и Афродиты, обнаруженная Гефестом, и последующее публичное осмеяние обманутого мужа, или ссоры Зевса с Герою, или взаимная брань богов».
До подобной степени свободы от влияния верований на жизнь новоевропейцы дошли затем только веку эдак к XVIII, — недаром Рассел называет отношение Гомера к богам «вольтеровской непочтительностью». Как сообщает П. Вен (Veyne 1988 [1983]), греками чаще всего «мифология воспринималась … [не более чем] собранием историй, которые на ночь рассказывают старые бабки». Согласно же В. Ю. Михайлину (2014), «тот набор историй ... и, соответственно, те социальные практики, которые ... „обслуживались“ этими историями, оказались мало совместимы с той социальной реальностью, которую мы застаем в Греции в начале т.н. „исторической“ эпохи». Так миф оказался уже со времён рождения полиса во многом вытеснен в область культуры.
Уже Гекатей (VI в. до н.э.), один из ранних историков (вернее, ещё не заслуживших такого наименования логографов), свои сочинения противопоставлял мифологии: согласно Деметрию, он начал свою «Историю» с того, что назвал греческие предания «многоразличными и смехотворными». Павсаний 800 лет спустя (II в. н.э.) всё ещё того же мнения, и, «начиная … описание … смотрел на все эти предания эллинов в лучшем случае как на легкомысленные и глупые рассказы».
Современник Гекатея философ Ксенофан полагал, что «тот из мужей достохвален, кто, выпив, являет благое», к чему относит склонность «не воспевать сражений титанов или гигантов, иль кентавров», что он обзывает «выдумками прежних времен». Вот и у Аристофана в «Осах» сын заявляет отцу о том, что это неприлично — говорить о мифах за столом: «Нет, сказки — прочь; скажи из жизни что-нибудь». Всё это касалось и простых людей: у того же автора во «Всадниках» раб удивляется: «Ты в богов веруешь?»
Итак, никакому «мифологическому мышлению» тут просто не остаётся места, но наблюдается лишь одно только называемое Юдковским «рациональное». Последнее оставалось характерной чертой греков и много позднее, в эпоху эллинизма, греческий культурный переворот уже начинает сдавать позиции. Однако и тогда древние продолжали требовать доказательств, презирая слепую веру — что крайне удручало, например,
#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод появился благодаря язычеству и вопреки христианству?», 7/11 ⤴️➡️