Интересно, что похожие проекции наблюдаются и в случае распространённого убеждения, согласно которому грекам был присущ пессимизм, малосовместимый с верой в прогресс, необходимый для науки. Действительно, сохранилось немало их весьма определённых высказываний, апофеозом которых является знаменитое: «Для человека лучше всего вовсе не рождаться, а если уж родился — то поскорее умереть», которую можно отыскать, например, у Псевдо-Плутарха. Вот только демонстрируют они тенденцию вовсе не греков, но всё тех же христиан, которые вовсе не зря сохраняли с куда большей охотой именно такие высказывания греков, а не им противоположные. Как отмечает Зайцев, «аналогичной подборки жизнеутверждающих высказываний нет ни у Стобея, ни в других дошедших до нас компиляциях, хотя в соответствующем материале … не было недостатка».

Ведь уже Я. Буркхард (1898), впервые заговоривший о греческой Tristesse, ничуть не реже отмечал наличие у древних «оптимистического темперамента» и «интеллектуального оптимизма», да и после него исследователи полагали грекам присущими оба качества. Хрестоматийным примером тут считается поэт IV в. Херемон: «Нет ничего такого среди людей, чего бы они искали и с течением времени не нашли».

Кроме того, существует и вовсе убеждённость, согласно которой греки не способны были мыслить за пределами сугубо цикличного «вечного возвращения», живя, по выражению М. Элиаде, «в страхе истории», отчего не имели представления о развитии. Жмудь на это замечает, что в действительности «античный взгляд на прогресс немногим отличается от аналогичных воззрений, бытовавших в доиндустриальную эпоху», т.е. вплоть до XVIII в. К таким выводам пришёл уже Л. Эдельштейн (1967), с которым с тех пор не соглашались лишь те, кто полагал, что представлением о прогрессе можно называть лишь такую идеологию, которая верит, что таковой будет постоянным, уверенным и обнимающим все сферы жизни — которое действительно появилось лишь в XVII–XIX вв.

Напротив, древние считали, что возможно открыть вообще всё, закончить науку, достигнув абсолютной актуальности, или τέλος: «По мысли большинства авторов, писавших на эту тему, он [прогресс] либо уже завершился, либо завершится в следующем поколении», причём «чем значительнее был прогресс ... тем естественней казалось, что усилия современников ... в скором времени приведут к совершенству, дальше которого ... двигаться уже невозможно». Так, например, Аристотель верил, что философия скоро завершится, а Евдем и вовсе полагал геометрию уже достигшей совершенства. Вот только похоже мыслил и Декарт (XVII в.), который верил, что «впереди еще только две-три победы», а также Вольтер с Дидро и Руссо (XVIII в.).

Всё же, пишет Жмудь, «многие ученые полагают, что наука … возникла лишь в Новое время … [тем самым] деятельность греческих ученых лишается статуса научной». На этот счёт действительно существует дискуссия, однако к нему никаким боком не относятся Средние века: эта эпоха, когда действительно доминировала христианская религия, которая, согласно Вудсу сотоварищи должна быть столь благотворной для науки, в любом случае оказывается за бортом. 
Сам Жмудь считает, что «нет оснований отказываться от традиционной точки зрения, связывающей появление науки с греческой цивилизацией. Нельзя назвать ни одной научной отрасли — будь то математика, механика, астрономия, оптика, биология или медицина, — в которой ученые Нового времени не стояли бы на фундаменте, заложенном греками». 

Однако чтобы рассуждать не на пустом месте, необходимо обратиться к конкретным признакам, от которых мы станем отталкиваться. Согласно Л. Я., если мы согласны с Поппером, что в науке «важнейшей конституирующей чертой является гипотетико-дедуктивный метод … [то] этот критерий позволяет с большой точностью определить время и место зарождения науки: VI в., ионийские города Древней Греции». Именно там «впервые начинает систематически применяться научная гипотеза и дедуктивное доказательство, ставшие главными орудиями в приобретении знаний. В предшествующих же восточных культурах эти важнейшие компоненты отсутствовали … [а] европейская наука не создала никаких принципиально новых методов научного познания».

Сам Поппер (1983 [1963]: 568–9) ровно того же мнения, полагая, что это в милетской школе «в конце концов … установилось то, что мы могли бы назвать научной традицией, то есть традицией критики, которая просуществовала по крайней мере пять веков»: как он убеждён, появление этого нового метода, «по-видимому, было уникальным событием в человеческой истории», причём затем «он прекратил свое существование, как только деятельность афинских научных школ была пресечена победоносным и нетерпимым христианством», а «в Средние века этот критический метод лишь оплакивался», тогда как «в эпоху Ренессанса он был не столько вновь изобретен, сколько просто заимствован вместе с заново открытой тогда … греческой наукой».

Это понимают и сами апологеты вроде Вудса: как он вынужден признать, не только знаменитое итальянское, но и малые Возрождения каждый раз были вызваны к жизни новым обретением античного знания — в их числе Каролингское в IX в.: тогда, пишет автор, «реформа образования была основана на возрождении древнеримской модели». Итак, полного и законченного упадка не случилось только и исключительно потому, что убитую Античность можно было время от времени «доить», совершая reverse engineering находимых время от времени артефактов более развитой древней цивилизации. Этот факт, понятное дело, лишь усиливает комплекс неполноценности — отчего если подытоживать рассуждения всё того же Вудса о «достижениях» Средневековья, то они будут звучать как-то так: «Будьте нам благодарны, что потеряно было почти всё, ведь могло бы быть вообще всё». В частности, он много пишет о том, что «монахи ... сохранили ... наследие Античности», как им «удалось сберечь свет знания». Однако это всё равно, что благодарить маньяка, который свою жертву изнасиловал и сломал ей хребет — однако затем-то ведь женился, так чего же старое поминать? 

Вместе с тем принижение жертвы как бы легитимизирует прежнее с ней обращение. Однако двух мнений тут быть не может, и если Античность так упадочна, как он и его соратники уверяют, то непонятно, почему тогда сохранение её наследия имело такое значение: так, например, когда у Вудса заходит речь о появлении университетов, он отмечает, что они сформировались именно в XII в. как раз потому, что тогда «в западноевропейский научный оборот вернулись на много столетий выпавшие из него великие труды древних, в том числе геометрия Евклида, метафизика, физика и этика Аристотеля, а также медицинские работы Галена ... шло интенсивное изучение Дигест … Юстиниана». 

Университеты эти, которые также принято видеть немалым достижением Средних веков, в действительности долгое время ничего выдающегося из себя не представляли, нимало не напоминая современные, но более всего были подобны крестьянским избам-читальням образца XIX в. Ведь всё, что там делали — это зачитывали вслух и пытались понять древние труды, поскольку книги вообще в те времена стали невероятной редкостью, а также слишком сложными для катастрофически понизившегося уровня. Вудс вот честно признаётся, что там «обычно преподаватель читал … лекции по какому-нибудь важному тексту, часто — античному», и только «постепенно профессора стали включать в свои лекции не только комментарии к древним текстам». 

#scientia
⬅️⬆️ «Правда ли, что научный метод появился благодаря язычеству и вопреки христианству?», 10/11 ⤴️➡️