Горизонт завали

Знаешь, я завершил нашу историю... Сам решил так... Точкой, которую сам же и поставил... Сейчас решил... Что тогда была наша последняя встреча... Хотя, казалось бы, как завершать то, что и не начиналось толком. Это был комок из случайностей и незавершённостей. Я сделал то, что хотел, но не так хотел.

В моих снах всё было иначе. Там была другая картинка, другой я, другая ты. Там мы говорили те слова, которые в жизни где-то застряли, зависли в паузе «на потом». Там не было этого дурацкого зазора в полшага, который мы почему-то всегда держали. Во сне всё было правильно. И, очнувшись, я каждый раз думал: ну вот же оно, вот же - надо просто протянуть руку. Но протягивал руку в пустоту.

А потом понял: наша недоистория и должна была закончиться именно так. Как нечто недо. Недоделанное. Недозавершённое. Недозначимое... Это, пожалуй, самое обидное слово. Потому что значило-то оно для меня всё. А для истории - ничего.

Мы как черновик, который писали вдвоём, но так и не решились переписать на чистовик. Помарки, зачёркивания, сноски на полях - а в конце ни подписи, ни даты. Просто обрывается. На полуслове. На полувздохе. На полулюбви, если такое вообще бывает.

Я долго злился на это "недо". Думал: ну почему, почему нельзя было дожать, дописать, досказать? А теперь понимаю - в этом и был весь смысл. Не всё должно быть закончено. Не всё должно стать целым. Некоторые вещи так и остаются недопетой песней, недопитым чаем, недоснятым фильмом, который крутится только в твоей голове, в твоих снах, где всё иначе.

Я закрыл нас. Не удалил... закрыл. Иногда буду открывать, перечитывать, улыбаться. Или не улыбаться. По-разному, как пойдёт.

Но главное - я перестал ждать продолжения. Потому что продолжения не будет. Была недокнига. Теперь это просто книга, которую я прочитал. Дочитал. Как смог. Так и не поняв главных героев и какой в этой книге был смысл.

И знаешь что? Пусть будет недо. Пусть. Зато это было. Как будто бы было

На этом всё. Может, ещё встретимся. Где-нибудь на переулке. Ты скажешь: "Добрый вечер". Я отвечу: "Добрый вечер, miss". И мы пойдём дальше...

А вот со снимками в одежде у неё были проблемы... Ну, то есть, проблема-то была не у неё. Проблема была у одежды... Или только в моменты, когда она в одежде... Ей самой было в ней некомфортно, она хотела её снять. Одежда мешала. Но она все равно носила её Неподвижно. Торжественно. И совершенно непонятно — зачем.

Для снимков голой у неё было несколько поз. Несколько! От которых мужики потом кидали лайки... и свои восхищения... ей... Восхищения. Всё кидали. И всё ей. А она стояла. С одним и тем же выражением лица. Лицо там было не главным

Выражение лица... не имело никакого значения. Ни-ка-ко-го. Даже если бы у неё на голове был пакет - итог был бы такой же. Полное восхищение мужчин. Полное. Абсолютное. Пакет - не пакет. Лицо - не лицо. Думаю, даже отсутствие головы, не помешало бы. Всё равно - восторг. Потому что там - форма, природа и её любовь быть голой... Природа, как известно, в объяснениях не нуждается.

А тут... в платье... как-то не то. Она сама не знала, что делать. Стоит. Руки. Ноги. Платье. И вроде всё на месте. И всё не то. Пробовала ходить туда-сюда, но в одежде не то... Она не знала, как быть в одежде, она привыкла без неё. Хотелось сказать: сделай лицо попроще. Ну хотя бы просто улыбнись что ли... Но нет. Не улыбается. Не может. Потому что когда без одежды - непонятно, зачем улыбаться. Всем и так понравится - улыбаться не обязательно. А когда есть платье - нужно что-то... Что-то человеческое. А из человеческого - очень старнное выражение лица, которое подходит, только когда одежды нет.

Вот такая диалектика. Голая - понятна и желана. В платье - непонятно и все по привычке представляют голой. И никто не виноват. Ни она. Ни платье. Ни мужики. Просто жизнь. Сложная это штука - жизнь, особенно когда в одежде.

А они мне - ну ты же понимаешь,
Мол, жизнь - она, как рельсы, - параллель.
А я не понимаю.
Я разрываю горло в крике, чтоб оглохла цель.

А они мне - ну ты же понимаешь,
Время - круг, и выхода нет в петле.
А я не понимаю.
Я разрываю себя надвое о косяки свои.

А я не понимаю.
А я не понимаю.
Мне без разницы уже.

Все, что было - позабыто.
Все, что будет - я вертел.
Все, что было - позабыто.
Все, что будет - я вертел.

Мне без разницы уже, что там шепчут
Прохожие рты.
Все, что было - позабыто, стерто в пыль
Подошвой моих стоп.

Все, что будет - я вертел.
Разбивал об кулак
Свою порванную душу.

И когда они лезут со своей логикой железной
В душу мою, пластмассовую,
Я не понимаю.

Я разрываю тишину,
Чтоб ей не стать.
Мне без разницы.
Слышишь, планета?

А я не понимаю.
А я не понимаю.
Мне без разницы уже.

Все, что было - позабыто.
Все, что будет - я вертел.
Все, что было - позабыто.
Все, что будет - я вертел.

…По мере того, как приходит то самое.

Нет. Не так.

По мере того, как приходит… Самое то.

Вот ты сидишь. Пьешь чай или смотришь в окно. А там, за окном, все как обычно - серое, мокрое, или наоборот, солнечное и сухое. И вдруг понимаешь: а это "то самое" уже здесь. Но оно не вошло, не постучалось. Просто есть, просто существует. Как будто всегда было, но ты отвлекался, не заметил, пропустил.

И начинаешь думать: а разве это самое, именно "то самое"? Ну, то самое, про которое все говорят? Которого ждут? Которое должно все изменить, перевернуть, перекрасить?

А оно уже тут, оно стоит. Молчит.

И тут возникает мысль… дурацкая, липкая, как жвачка, прилипшая к подошве: но разве это "то самое", если ради него пришлось… того?

Вот этого «того». Которого не хотелось. Которого избегал. Которое откладывал на завтра, на послезавтра, на «когда-нибудь, но не сейчас».

Ради него пришлось... того. Переступить. Промолчать. Уйти. Или наоборот - остаться, когда все нервы уже вывернуты наизнанку. Сказать то, что не говорится. Сделать то, что не делается. И все чтобы это "то самое", было "того"...

А оно "того"... И теперь стоит и молчит, это "то самое".

И смотришь на него и думаешь: а оно ли? Оно ли самое, если цена - этого всего «того», которое уже не отменить, не забыть, не переиграть?

Может быть, "самое" - это и есть то, ради которого приходится "того". А может, "самое"- это то, что приходит после "того". Когда "того" уже не вернешь.

И сидишь. Пьешь остывший чай. И уже непонятно - "то самое" пришло, или "того" оказалось слишком много, и теперь ничего уже не нужно. Ни самого, ни того.

И что со всем этим делать непонятно...

А за окном - серо. Или солнечно. Да, какая разница уже... Если за "то самое", пришлось "того"... Да и хотелось "самое то", а пришло "то самое"...

Я смотрю на этот браслет.

Теперь чаще смотрю. Особенно, когда он на руке. Бронзовый и немного чёрный. Как будто его не в огне держали, а из самого центра земли выкопали. Я даже не сразу узнал его. Помню, каким он был раньше. Серебристым. С черепами. Такими… ну, знаете, не страшными, а скорее игрушечными. Такими, которые хочется потрогать.

А теперь он бронзовый.

И когда я его вытащил из пепла, он был тёплым. Не горячим. Тёплым. Как живой. И тяжёлым. Хотя весит он столько же, сколько и раньше. Но рука чувствует тяжесть. Или это мне кажется.

Я сидел и думал: а что, собственно, произошло?

Ну, бросил я в костёр браслет. Ну, три раза обошёл вокруг. Против часовой стрелки. Почему против? Ну, потому что так надо. Потому что если бы по часовой - была бы одна история, а если против - совсем другая. И люди вокруг костра веселились. Громко. Пьяно. Как-то… правильно веселились. Как будто они не просто так, а для дела. Для тепла. Для того, чтобы огонь знал, что он не один.

А потом браслет я окунул в реку. И он зашипел. Так громко. И пар пошёл, пока все веселились. Всем было весело и все равно на этот пар. А он поднимался, и в нём было что-то важное. Что-то, что нельзя объяснить словами, но можно почувствовать.

Потом браслет я снова бросил в костёр. И уже не вытаскивали. Пока огонь не догорел, пока люди не разошлись, пока солнце не поднялось.

А огонь горел долго. Люди танцевали, пели. Кто-то смеялся. И я тоже улыбался. Но я смотрел на огонь и ждал, когда он догорит. Не потому, что мне было интересно. А потому что я знал: что-то там происходит. Что-то, что не про браслет. А про нас. Про то, как мы что-то отпускаем и получаем новое.

И вот он лежит передо мной. Бронзово чёрный. И я провожу пальцем по этим черепам. И они теперь другие. Не игрушечные. А настоящие.

Я не знаю, что это было. Ритуал? Ну, пусть ритуал. Магия? Пусть магия. Но я знаю одно: этот браслет теперь будет со мной. Старое завершилось, а новое... С новым мы будем жить.

Просто потому что он что-то помнит. Он помнит огонь. Помнит воду. Помнит веселье, когда всем было хорошо.

И когда я его надеваю, мне кажется, что я тоже это помню.

Даже если я ничего не понимаю. Даже если я просто сижу на кухне и пью чай. А на руке у меня бронзовый браслет, который был в огне. И главный парадокс в том, что браслет никогда не был серебряным, он просто ждал своего огня, чтобы проявить свою бронзовую суть.

И теперь он тёплый. Всегда тёплый. Даже когда холодно.

«О том, как я ходил к Водяному, а он оказался приличнее нашего завхоза»

Есть у меня работа. Страшная, скажете? А я вам скажу: нет. Да не страшно всё это... скорее скучно. Очень скучно. Это настолько скучно, что ужас уходит, и остаётся только... унылая неизбежность. Как в налоговой. Или в очереди в поликлинику.

Водяной. Знаете, каким его рисуют? Глаза горят, чешуя, когти, пасть. А в реальности что? Сидит в реке старый дед, и ему на пенсию пора. Пришёл я к нему в первый раз. По наводке. Люди жалуются: рыбу пугает, лодки дырявит, людей гоняет. Ну, думаю, будем биться. Героически. С мечом или с чем там положено, в этих сказках. Или как экстрасенс энергетически подавлять его буду, игра разума и магии... А в реальности у меня с собой только папка. А в ней... бланки. И шариковая ручка. Чёрная. Я на всякий случай взял синюю, но она не писала. Потому что у меня всегда синяя не пишет. Традиция такая.

Подхожу к реке. Туман. Тишина. Тьма. Лягушки квакают. Мне холодно. И мокро. Я хочу домой. И тут из воды - бултых! - появляется он. Огромный старый дед. Весь в тине. Глаза усталые. Рот почти беззубый. И говорит: «Кто смеет тревожить владыку этих вод?» - голосом, от которого у нормального человека сердце остановится от жалости.

А я стою. Смотрю на него. У меня шапка намокла. И я говорю:

- Вы - ответственный за этот водоём?

Он замолкает. Смотрит. Не понимает.

- Я спрашиваю, у вас есть разрешение на деятельность? Санитарно-эпидемиологическое заключение? Лицензия на деятельность на этой прибрежной территории? Нету? Ну, вы даёте. Надо оформлять.

Он открывает рот. Закрывает. Он тысячу лет ни с кем не разговаривал, кроме утопленников, а те не жалуются.

- Я, - говорит он, - владыка. Я могу тебя утопить. Это моя территория. Мне разрешение не нужны, я тут был до тебя и буду после, ибо я владыка этих вод!

- Можете, - говорю я. - Но сначала подпишите вот этот акт. Здесь написано, что вы обязуетесь не пугать местное население в дневное время и обязуетесь соблюдать лимиты на устрашение в ночное время. И здесь: что вы компенсируете ущерб за семь утонувших лодок. И здесь: что вы соглашаетесь на внеплановую проверку два раза в год. Подпишите. Вот тут. И тут. А я пойду.

Он смотрит на бумаги. Он их в руках держит. Трясётся. Вода с него копает, тина сыплется. Он не умеет читать. Он думал, что грамота - это когда на церковно-славянском, что молитвами его будут изгонять. А тут - машинопись. Мелким шрифтом. И печать. Круглая такая печать. Он эту печать видит и чувствует - она сильнее его. Потому что она из другого мира. Из мира, где есть начальство. А начальство - оно страшнее любой нечисти.

Он подписал. Трясущейся рукой. В первые в жизни, что-то подписал. Хотя даже и писать не умеет. Да ладно писать, алфавита не знает. Но подписал и ушёл на дно.

А я пошёл в деревню. Зашёл в администрацию. Девушка за компьютером спросила усмехнувшись:
- Ну что, упыря прогнали?»
- Да... Прогнал, - говорю.
- В смысле... Как? Чем?
- Актом и договором - говорю и протягиваю её документы. - Тут еще ваша печать нужна и подпись шефа.
- Ого, - говорит она - Печать... Да, сейчас подпишем.... - Она ушла улыбаясь. Где-то внутри она себя она возмущала тем, что происходит какой сюрреализм и что так не должно быть... Но сам процесс бюрократии ей был настолько привычен, что возникало больше вопросов, почему на этот документ не нужно ставить печать.

И раз за разом... случай за случаем... пошла молва, что есть мужик, который с нечистью справляется. Причем не просто экстрасенс какой-то... А вполне официальный работник, какой-то госструктуры. Официально всё. А я иду по деревне, и бабки крестятся. Не от страха, от уважения. А мне неловко.

Потому что я знаю - через месяц Водяной придёт снова. С жалобой. Что договор надо пересмотреть. Что он там рыбу не мешает ловить, а проводит санитарную очистку от болезненных особей. Что сроки нарушены по его вине, потому что туристы мусорят и его лимит по запугивание исчерпаны. И я сяду с ним. И буду писать новое постановление. И он будет сидеть напротив, тихо, как школьник. И ему будет страшно. И не меня он будет бояться, а моей бумажки.

...И вот я лёг. Ну, как лёг - рухнул. Не в кровать даже, а в какую-то горизонтальную бездну, где кровать - это не мебель, а последняя инстанция моего бездыханного состояния.

Лежу.

Потолок - как чистый лист, который не собираются заполнять. И это счастье. Потому что если бы на нём что-то было, я бы вглядывался, высасывал смыслы, вымучивал ответы. А так - просто белое ничто. И я отправляю в это ничто свои мысли.

Думаю: почему я не сказал «Привет»? Ну ведь мог же. Просто звук. Проходной. Она бы, может, и не обернулась, но я бы уже не стоял истуканом, а обозначил себя: «Привет». А я заклеймил себя молчанием. Как будто у меня есть принцип. Как будто я - памятник самому себе, который не умеет здороваться. Какой принцип? У меня один принцип… лежать и не дёргаться.

И тут меня пробило: она ведь не про «Привет». Она про то, что я вообще есть. Что я двигаюсь, дышу, занимаю пространство, где она ходит, дышит или что-то там делает. А если бы меня не было, она бы смотрела в пустоту - в тот момент. И это было бы честно. Потому что я есть. Я иду. Я мужчина. Меня можно рассматривать как экспонат. И она рассматривала. А я ушёл.

И теперь я здесь, в горизонтальном аду, и думаю: а может, надо было остановиться и сказать: «Привет. Я постою. Смотри, я никуда не тороплюсь». И она бы смотрела. А я бы стоял. И мы бы разделили эту минуту. И потом я бы ушёл - приветливый, но уже не фальшивый.

А теперь я фальшивый. И неправильный.

Переворачиваюсь. Кровать скрипит. И мне кажется: она всё ещё там. Или уже не там, но мысленно - там. И если она стоит… если она смотрит в ту сторону, куда я ушёл. И думает: «Ну вот, ещё один ушёл. А надо было, чтобы остался».

Я приподнимаюсь на локте. Мысль: а если сейчас - рвануть обратно? Встать, натянуть штаны, вылететь… она, может, ещё там. И я скажу: «Привет. Я вернулся». А она скажет: «Поздно». А я скажу: «Я знаю». И мы постоим молча. И это будет… правильно. По-настоящему.

Но я не встаю. Я падаю обратно. Потому что если я встану - это будет уже не про нас, а про меня. А я обесточен. Я хочу лежать. И чувствовать, что надо было сказать. И что это теперь - шрам. Навсегда. Как маленькое пятно на белом потолке, которого нет, но оно есть.

Закрываю глаза. Кровать проваливается вниз. И в этом провале я иду, и она стоит, и я говорю ей: «Я всё понял». И она кивает. И я иду быстрее… Но я уже сплю. И это единственное место, где я не был прав.

…А утром я проснусь и пойму: ну и что? Ничего не сдвинулось. Но я буду знать, что во сне я - герой. И этого, наверное, хватит. На сегодня.

...Значит, так. Мы стояли на перекрестке. Я говорил - нам направо. Она говорила - нет, налево. Я говорил - это судьба. Она говорила - нужно иначе. Я говорил - там парк, там скамейка, там воздух. Она говорила - там трамвай, там депо, там шанс уехать отсюда.

И тут меня осенило. Не как прозрение - как алергический чих. Как понимание, что мы не совпадаем даже в географии. Что наши маршруты - это две параллельные прямые, которые пересекаются только в одном месте: в моем кошельке, когда я плачу за такси, в которое она заказывала, чтобы от обиды уехать к маме.

Я сказал: «Нам нужно идти разными путями». Она спросила: «Почему?» Я сказал: «Потому что мне - к счастью». Она спросила: «А мне?» Я посмотрел на небо, подумал о женщинах вообще, о логике в частности, достал телефон, посмотрел на время и сказал коротко, как выстрел, как приговор, как последнее слово в споре, который длился три года: "А тебе - нахуй".

Не в смысле направления. В смысле судьбы. В направлении топографической точности. Это как сказать: «Твой путь лежит через ту сторону горизонта, где заканчиваются мои планы». Потому что у каждого свой путь. У одних - с цветами и музыкой. У других - с билетом в один конец. У меня - с надеждой. У нее - .
И мы разошлись. Я - налево, к счастью. Она - ... Ну, вы поняли.

И знаете, что самое интересное? Я обернулся. А ее уже не было. И мне стало легче дышать. Потому что когда человек идет туда куда его послали - он не мешает тебе идти куда ты хочешь.

Так что пусть. Это больно, но честно. Я не пытался сделать из нее центр, а из себя - окружность. Я был просто прямой. Пусть каждый идет своей дорогой. Главное - чтобы дорога была не в одну сторону. А если в одну - то хотя бы без меня.

…Я сегодня шел по улице. Ну, как шел... шел стоя. Стоял и смотрел на дерево. Обычное дерево. Береза, наверное. Или нет. Неважно. Важно, что я смотрел на дерево, а оно… оно стояло. И я стоял. И вдруг я понял, что я... это не я. То есть я - это, конечно, я. Но я это еще и то, как я смотрю на это дерево. И то, как дерево смотрит на меня. А оно смотрит. Обязательно смотрит. Потому что мы вместе стоим друг напротив друга.

И вот я стою. А внутри меня какая-то… пустота. Но не та пустота, когда ничего нет. А та пустота, когда там все есть. Все сразу. Все чувства, все мысли, все воспоминания о том, как я в детстве обдирал коленки, и о том, падал с деревьев. И о том, что мне через 3 дня на работу. Все это одновременно. Это как если бы в комнате включили все телевизоры сразу, на разных каналах, и сделали звук на максимум. И ты стоишь посередине всего этого хаоса и со своим сдвг, и понимаешь что это и есть "покой".

Я смотрел на листья. Они шевелились. И мне казалось, что они шевелятся не от ветра. А от того, что я на них смотрю. Что я своим взглядом создаю этот ветер. Или не создаю. А просто участвую. Понимаете? Мы всегда участвуем. В любом шевелении листьев. В любом звуке. Даже в молчании. Даже когда слушаешь, как кто-то ругается или смеется без тебя, ты все равно участвуешь.

Вот Вы сейчас молчите. А я слышу ваше молчание. Оно звенит. Как струна. Или как стекло. И если я скажу что-то не то, оно разобьется. И мы останемся с осколками. А собирать их.. это и есть жизнь. Собирать осколки разбитого молчания, несказаной фразы или попытки забрать обратно из воздуха сказаное лишние. И пытаться сложить из них… что-то целое. Какую-то форму. Стеклянный шар. Где внутри будет тот самый ветер, который шевелит листья.

Я хочу написать об этом. О шаре. О том, что внутри. О том, что я чувствую, когда смотрю на дерево. Это очень сложно. Потому что слова это не краски. А я хочу нарисовать звук. Или запах. Запах дождя, которого еще нет. Но он уже есть, потому что обязательно будет. Он висит в воздухе. И я его чувствую. И дерево его чувствует. И мы вместе ждем его.

Вот о чем я думаю. Стою. Смотрю. И мне кажется, что если я сейчас отведу взгляд, то дерево исчезнет. Исчезнет мир. Останется только я. А я... Я это слишком мало для себя самого. И слишком много для всего остального. Я это такой же осколок. Я это тоже шум. Или звук. Или тишина.

Вот так я живу. Иду. Стою. Лежу. Я люблю лежать. И пытаюсь поймать этот момент, когда ветер становится мной, а я становлюсь ветром. И это прекрасно. И это ужасно. И это… просто есть.

Спасибо, что слушаете. Или не слушаете. Это ведь тоже часть нашего общего...

Слушай… Вот. Я сейчас достану это из кармана.

Подержи.

...Нет, правда, просто возьми в руки. Оно не тяжёлое. Немного тёплое. Чувствуешь? Это просто я. Это просто то, что у меня внутри. Это бьётся. Прямо сейчас. По-моему, даже слишком громко. хотелось бы тише. А не как тот дурацкий батарейный радиоприемник, который ловит только помехи - громкие. фальшивые и некрасивые.

Подержи. Пожалуйста. Не урони.

Ну что? Чувствуешь, как оно вздрагивает? Оно боится. Потому что оно видит тебя и уже знает, чем все закончится. Оно вообще очень умное, как ни странно, но слушаться меня отказывается.

Я тебя предупреждаю сразу, честно, без этих всех «может быть» и «наверное». Ты его точно разобьешь. Можешь не стараться сохранить или наступать специально... оно само собой произойдет. Просто от того, как ты дышишь. От того, что ты молчишь. От того, как ты смотришь на эту дурацкую трещину на стене, когда я говорю важные вещи.

И я не прошу тебя быть осторожнее. Не надо там… слез и трагедий. Просто держи аккуратно. Как держат горячую кружку, когда на улице холодно... чтобы не обжечься, но чтобы согреться.

Но есть один маленький пункт. Очень маленький.

Не предавай этому какой-либо важности. Понимаешь? Это просто работа моего организма. Это просто я сейчас здесь и сейчас. Не надо делать из этого трагедию или комедию. Не надо ставить это на полку и смотреть на него под лупой. Подержала - и отдай. Или разбей и выкинь. Но без драмы, ладно? Мне завтра на работу. А послезавтра, хотелось бы начать жить... Хотя бы попробовать

Кстати... Твоё я тоже забираю. Вот... Да, скорее всего я его тоже разобью или потеряю. Я такой. Но ты не волнуйся.
Видишь? Целое. Пока целое. Спасибо, что дала подержать.

Всё. Чайник закипел. Чай будешь?

Я создал новый канал - @shupilovvitaliy_photo

Про фото.
Про то, чем я, собственно… занимаюсь.

А этот старый канал, «горизонт завалил»… он стал местом. Местом, где я удовлетворял свою нереализованную потребность в графоманстве.
Я понимаю, что это... Ну, не очень хорошо.
Потому что я ведь не граф… не писака. Я фотограф, мне платят за снимки, а не за тексты про чай.

И когда я начал мешать эти тексты… с лицами реальных людей. Получалась мешанина.
Мелкая. Суетливая.
Вот мои смыслы... с примесью меланхолии, а следом снимки с чего-то праздника, чьи-то портреты… И это не бьётся. Совсем. Не совпадает на уровне энергии.

И меня это смущает.
По-настоящему смущает.
В этом есть что-то совсем не правильное. Как будто я надеваю на людей свои слова… а им в них тесно. И они им совсем не идут.

Поэтому я начинаю новый канал.
Только снимки. Без меланхолических текстов.

Ну… почти без.

Я не знаю, как его оформить. Вообще не знаю. Поэтому пока буду делать там просто портфолио.
Буду выкладывать и смотреть… как быстро мне это надоест.

Посмотрим.

Но эти две жизни или личности нужно разделить.
Вот. Я это сказал.

Нет, вы не подумайте. Я не жалуюсь. Я просто констатирую факт. Как можно констатировать, что на улице идет дождь или что закончился чай.

Я живу так давно. Так давно, что мне кажется, я помню этот мир еще до того, как он... как все сны стали цветными. До того, как появились эти… ну, вы знаете… эти бесконечные уведомления в телефоне. Я помню времена, когда тишина была просто тишиной, а узоры на стене были чем-то интересным. А сейчас тишина - это когда у тебя сел телефон.

Конечно, забавно смотреть, как этот мир развивается. Как он течет. Как он переливается разными цветами, как будто его кто-то постоянно трясет, как хрустальный шар с блесками. Люди бегут. Всегда куда-то бегут. Что-то изобретают. Что-то покупают. Что-то продают. И это очень забавно. Правда. Иногда я сижу на лавочке, просто сижу, и смотрю на это. Как на аквариум. Там плавают рыбки. Им весело. Или нет. Не знаю.

Но в остальном… В остальном, знаете… Мир ужасно скучен.

И вот это «в остальном» - оно съедает все. Потому что «развивается и течет»... это ведь про внешнее. А внутри? Внутри - ничего. Смысли остаются теми же, а картинка... Ну да, стала ярче. Ну и что?

Я просыпаюсь утром - яичница. Смотрю в окно. И мне кажется, что я уже это делал. Тысячу раз. И не только я. Все делали. И это ощущение, что ты не первый и никогда им не будешь, тем кто сделал что-то впервые, оно давит. Что все слова уже сказаны. Все чувства уже прожиты. Все песни уже спеты, в них меняются только слова.

И ты сидишь такой, в центре всего этого вечно текущего мира, и думаешь: «А что еще?». Что еще может меня удивить? Что может зацепить? Что может заставить меня не просто смотреть, а быть в этом мире?

Я ищу. Честно. Я хожу по улицам, захожу в новые места, смотрю новые фильмы, читаю книги, которые мне советуют. И знаете, я нахожу там отголоски. Какие-то огоньки. Но они быстро гаснут. Потому что мир. - он как тот самый хрустальный шар с блестками. Красивый, яркий, но если его не трясти, он просто стоит. И блестки оседают на дно и становится безумно скучно.

И вот я стою. Как этот шар. И вокруг что-то происходит, какая-то жизнь. А я просто стою. И мне кажется, что я видел все это в прошлой жизни. И в позапрошлой. И во всех, которые были до этой.

И нет, я не хочу уходить. Нет. Это не предсмертная записка. Это было бы слишком пафосно. Слишком громко. Я просто хочу, чтобы кто-то пришел и сказал мне: «Смотри!». И показал что-то, чего я никогда не видел. Или сказал слово, которое я никогда не слышал. Или чтобы зазвучала музыка, от которой у меня внутри что-то дрогнет. Я жажду новых смыслов. А Смыслы все старые...

Но пока… пока я просто живу. И устаю от этого. И наблюдаю. Наблюдаю, как мир течет мимо меня. И как я медленно, но верно, превращаюсь в ту самую лавочку, на которой сижу. Вроде бы есть, а вроде бы и нет.

Скучно, господа. Очень скучно. И самое страшное, что это не лечится. Потому что лекарства от скуки еще не придумали. А если и придумали, то я его уже пробовал. В прошлой жизни.

Вот такие мы и вы получились у талантливого Шупилова 🤍
Снимки по ссылке: https://shupilov.ru/disk/20-07-2026-rofman-yuzhnyy-sever-16tonn-hq1s1r
Оставлю это здесь в память о замечательном вечере в компании с вами и группой Южный север в клубе 16ТОНН на Пресне🌹

P.s. По снимкам это еще не все, будут еще😉

Я опять проигрываю эту битву.
Битву между «быть деятельным» и «просто быть».

Вот я стою посреди темной комнаты. 2 часа ночи. Солнце уже не светит, но ещё не зашло. И я держу в руках чашку. Чай остыл. Я его грел, потом забыл, потом опять грел. И вот он... просто тёплая вода с намёком на вкус сплошного сахара. И я стою. И мне хорошо. И мне стыдно, что хорошо.

Потому что в голове список.
Длинный. С буквами разного размера и значимости.
Там есть важное. Там есть срочное. Там есть прое... упущенное... Там есть то, что я должен был сделать ещё вчера. Или позавчера. Или когда мне было двадцать лет, но тогда я думал, что успею. Я до сих пор думаю, что успею.

И вот я стою с этой чашкой.
И я чувствую, как плечо касается косяка двери. Я чувствую этот холодный косяк. И я думаю: зачем я вообще начал делать этот чай? Зачем я вообще начал что-то делать в жизни?

С одной стороны... ну надо. Надо писать, надо звонить, надо отвечать, надо двигаться, надо соответствовать, надо не выпадать. С другой стороны... я просто смотрю на то, как пар поднимается над остывшим чаем. И думаю - вот бы опять не упустит момент, когда он уще теплый. Момент, когда я есть. Просто есть. И это ощущается как победа. Но потом приходит внутренний голос. Он такой строгий, он всегда в костюме, в галстуке, словно уже готов к похоронам. И он говорит: «Ты чего расселся? Время идёт. Другие... вон, бегут. Другие... вон, строят. А ты? Ты чай греешь в третий раз».

И я ставлю чашку на пол. И я сажусь. И я беру телефон. И я открываю список дел. И я смотрю на него. И я ничего не делаю.
Просто смотрю.
Как на картину.
Как на чужое "надо".

И в очередной раз я проигрываю эту битву.
Но знаете…
Когда я её проигрываю, чтобы, почувствовать себя немного живым.
А когда выигрываю... я чувствую себя функцией.

Поэтому, наверное, я буду проигрывать её снова и снова.
Потому что быть... это тоже действие.
Просто оно такое… тихое.
Никто не видит.
Никто не ставит лайк.

Только если ты.
Сам себе.
Прямо сейчас.

Знаешь, я тут недавно… Хотя… скоре давно… в общем, я думал о цвете. О том, как мы его выбираем. Как надеваем, как красим, как фильтруем. И как-то... в общем понял…

Мы красим волосы, потому что боимся седины. Мы надеваем черное, потому что в черном можно спрятаться. Мы выбираем бежевый, чтобы быть удобными для всех. Мы стараемся быть разными. Но природа, она же мудрее. Она не спрашивает.

Она берет и заливает тебя светом. На закате, в сумерках, в момент, когда ты не готов. И ты стоишь, и некуда деться. И в этом свете твое лицо… оно не бледное и не бежевое. Оно живое.

И в этом свете… в общем, пусть твой природный цвет будет красный.

Не тот кричащий красный, которым красят ногти или губы. А тот, что внутри. Когда кровь приливает к щекам от ветра. Когда смущение заливает шею. Когда злость или радость пробивают броню. Вот этот красный.