Драматическая Перипетия

Искала повод вернуться в Москву от усталости и отсутствия Интернета — вернулась, застряла, успела встретиться с продюсером, сходить на марш и почти полностью пересмотреть стратегию съемок, если это можно так назвать.

Отчаяние — позиция очень затягивающая, это я уже знаю, и поэтому обычно пытаюсь не позволять себе в него погружаться, но тут не вышло, и меня накрыло как-то совсем тотально — от неполучающегося фильма я мысленно дошла почти до своего рождения, и все на этом пути показалось мне убогим, глупым и недостаточным. Кажется до сих пор. Но понятно, что самое тупое в этом состоянии — сесть и сидеть, потому что пока сидишь, с каждой секундой себя становится все жальче и жальче, а это режиссуре, наверно, не очень способствует.

Очень быстро смонтировала что-то с марша, попала на хроники.репаблик, внезапно получила за это деньги, что было, мягко говоря, вовремя и совершенно неожиданно. Надо скоро платить за второй месяц квартиры в Балабаново, а я не понимаю с достаточной точностью, что я там делаю и сколько еще, но арендодателям это, конечно, не объяснишь.

Примерно 15 процентов моей головы, наверно, по-честному занято разработкой полного метра, что как бы одновременно и мешает мне думать о дипломе, и не дает нормально сдать поэпизодник. И тут очевидно, что надо слегка разбить задачи, хотя бы по дням — писать, потом снимать, снова писать и тд, потому что идея — днем то, ночью это, мне не удается. Но я продолжаю существовать в непонятном режиме.

С камерой на марше, конечно, было круто — в смысле отсутствует чувство страха, когда мимо тебя тащат людей, бьют их дубинками, засовывают в переполненные автозаки. С первого курса журфака была на множестве разных шествий, но всегда успешно избегала винтажа, что безусловно большая удача, хотя, конечно, интересно (что тут скажешь).

Через пару часов отправлюсь обратно в Балабаново и надеюсь не вылезать оттуда уже до питчинга, потому что потом не могу вылезти обратно из Москвы, к тому же я оставила там фен, зубную щетку и почти все свои носки, по которым уже ощутимо скучаю.

Утром решила никуда не ехать, осталась думать и монтировать. Почему я уже два дня как прилепилась именно к Ване и Шамраю? Ответ, на самом деле, на поверхности, мне нравится, что из всех остальных их история выделяется своей простотой. Ваня мечтает быть баскетболистом, но в Русиново колец нет, в ближайшем городе Ермолино — одно, но такое, что Ваня достает до него головой, дальше — в Балабаново уже есть раздолбанное, но все-таки поле, на котором они играют в одиночестве, постоянно возмущаясь и кольцами и мечами — все херовое, дешевое и сломанное. Шамрай — хочет быть как Ваня, но говорит слишком жарко, я не могу играть. Я отвечаю, что если так хочешь, наверно, надо играть несмотря на жару, и он возвращается на поле. Ваня не отступает вообще. Его лучший мяч хранит его девушка, сам он сейчас собирается выйти на работу на завод своей мамы на все лето. Я не спросила зачем — вот если бы он копил на мяч/на отъезд, в общем, не просто так, было бы круто, но этого я пока не знаю.
Ваня — тот редкий тип в этом дворе, если вообще не единственный, кто умудряется быть один и при этом быть уважаем всеми. Цель остальных пацанов, в основном, бухать, играть в карты и хоть как-то убивать свою скуку. В этом смысле Герман среди них главный, но от этого не более интересный.
Может быть, Ваня — основная линия, но тогда мне хорошо бы пробраться с ним на этот самый завод, не думаю, что это будет легко, учитывая, что с его мамой я даже не знакома. Приятно греет душу в этом варианте, что уже в феврале Ване стукнет 16, и его мама в идеале для фильма о нем уже будет мне не нужна.
При этом вплести в линию Вани Германа и других пацанов — легко, потому что они пересекаются на поле и иногда на пьянках, именно Ваня умеет делать другим собачий кайф и т.д. Вплести туда мелких — Катю и Валеру — уже сложнее, но, наверно, тоже можно найти способ, если это действительно нужно.

Сижу на той трубе, в которую вчера залезал Герман, в кустах, курю, жарко, рядом женщина вывалила какое-то ведро с мусором в местный водоем. Катина мама резко стала против моих съемок, видимо, поняв, что в них много того, как ее бьет Катя. Я разговариваю с ней, она со мной — нет, такая странная ситуация. Ваня не позвонил, то ли забыл, то ли передумал. Водоем покрылся сплошь тиной, всего третий день, а я чувствую себя уставшей.
Легче всего пока снимать Ваню и вообще пацанов, сложнее всего — Катю. Интересно вроде всех, сложить из этого что-либо до сих пор не представляется мне возможным. Двор — оказывается, все-таки слишком большая форма, даже если выделить в нем хотя бы только пять человек.

Утром мне на плечо спустился паук — нежно, прямо с потолка, на длинной такой ниточке. Я даже не закричала — а смысл. Сдвинула его вбок, он пополз куда-то ниже.

Вчера решила снимать Катю — сегодня она выбежала на меня сама, самая первая, а потом случилось странное. Она не поделила колу с мамой, стала ее бить и кричать, что ненавидит, а потом убежала в слезах. Мама поговорила с моей камерой, я попыталась поговорить с Катей и поняла, что она маленькая тиранша. Она бьет маму, сестру и брата, не бьет только четырехмесячного младенца, на всех орет и всех ненавидит. На меня наорала тоже. А потом решила мной управлять — это снимай, а это не снимай. Я сказала, что если так, то пока, и она весь день безуспешно пыталась меня вернуть. Я, может, конечно и вернусь, но позже.

Ушла с Германом, Герман как всегда просил пива и сигарет. Пили в кустах, Герман спрятался в какую-то трубу и махал оттуда ногами.
Пошли играть в карты на поле. После дурака — в мафию, успела побывать шлюхой, комиссаром и мирным жителем. Наконец нашла Ваню. Все ушли на речку, я осталась с ним и его другом Шамраем. От скуки говорят пошли через лес, там заброшки. Пошли.

Заброшки оказались одна краше другой. Первая — судя по всему какой-то завод, огромный, раздолбанный, с кучей разбросанных папок внутри, заполненных от руки. Нашли какую-то карту, долго ее изучали, пока нас не выгнали местные бомжи.
Вторая — кажется, недостроенный дом, просто бетонные блоки, которые мы облазали. Шамрай ужасно хотел побыть оператором, дала ему камеру несколько раз, он кстати быстро все понял.

Вернулись, опять играли в карты. Сел микрофон, подумала ептвою мать, но вообще это был хороший знак — я устала и много сняла, но опять всех подряд. Сегодня хотелось Ваню — завтра поеду с ним и Шамраем играть в баскетбол то ли в Обнинск, то ли в Ермолино, короче, позвонят. Ваня забил меня в телефон «ходячая камера».

Пришла к бабе Наде, матери хозяйки моей квартиры. Баба Надя заставила меня сьесть яичницу, паштет, хлеб с маслом и хлеб с хреном. Я объелась, хрен был ей-богу самый вкусный в моей жизни. А потом, кажется, дала мне урок работы с материалом.
Говорит — ломай жасмин, заберешь с собой. Я говорю как? Прямо ветку? Жалко же, такое красивое дерево. Она говорит чего жалеть, давай ломай. Висну на ветке, отрываю — слишком большая. В автобус, говорю, с ней не влезу. Баба Надя отвечает, ломай еще пополам. Я опять — ой жалко. Баба Надя не понимает че тут жалеть, для кого он вообще стоит жасмин этот? И сама ее мне отламывает. Отрезает еще три пиона. Крестит, конечно. Говорит если что тут ночуй, буду тебя внучкой звать.

В общем, я шла с этой веткой и думала, что и правда все дерево все равно не унесешь. Но можно унести ветку — такую, которая удобно лежит в руке и влезает в автобус.
Понять бы только какую именно.

— У меня мама в Русиново живет, ей 90 лет и очень скучно, заходи к ней попить чай, полежать, отдохнуть, поговорить. Я ей сказала, что приедет Даша-режиссер, она уже ждет. А квартира у нас счастливая, все себе то любовь находят, то работу, только Интернета нет, Даша, ты уж извини, давно никто не жил, не платили, а сейчас я уже и не знаю как. Сын у меня в ФСБ работает, он за квитанциями за квартиру заедет, может, чего поможет, но это нескоро будет.

Я хожу и ломаюсь — психологически и физически, ищу отговорку — может, остаться еще на лекцию Разбежкиной, а вот пишет Лиза, что как же так, ты пропустишь целый месяц занятий? К чему такая спешка? Я прощаюсь с Сашей, с Пашей, с Никитой, с Леоникой, с Максимом, нет, я точно уезжаю, все, хватит, у меня есть письмо, если мне не разрешат снимать — это будет другой вопрос. Вообще-то у меня вчера и сегодня болит голова, и давит в висках от мысли, что я толком не знаю, что я буду делать, как это выстроить, как это снимать. Но я уезжаю, потому что ждать нечего, ждать только хуже. Хотела бы написать что-то вроде ну может я провалюсь второй раз, но не может, это не легко, я не еду просто так, я еду снимать, и я хочу, чтобы это получилось.

Какой бардак, не могу найти две свои майки, которые я хотела взять, не могу ни на чем сосредоточиться. Надо перестать паниковать, перестать паниковать, хотя бы немножко убавить громкость этих слов в голове. Маша учила нас — это мыши, мыши говорят разными голосами — голосами ваших учителей и родителей, друзей и врагов "у тебя не получится", "ты бездарная", "ты не умеешь", надо засунуть мышей в банку, выкрутить громкость на максимум, так, чтобы зашкалило, а потом резко ее обрубить и просто больше не слышать.

У Ирины цветастый комбинезон, она ждет меня у дома 22, и мы поднимаемся на третий этаж — все по плану, но тут бац, квартира не открывается, как ни пытается Ирина пинать ее ногами и бить руками — не поддается. Проходит минут 15, Ирина предлагает молиться, я честно отвечаю, что не умею, но тут — о чудо — дверь почему-то наконец-то сдается.

Норм? — спрашивает Ирина, — пойдет, — отвечаю я, и мы садимся заполнять договор. — Тут как раз у Русиново есть отец Власий, — по ходу комментирует Ира. — Если есть проблемы в личной жизни, сходите. — и внимательно смотрит на меня. — Обязательно, — отвечаю на всякий случай ну а правда мало ли что.

Приходит смс от хозяйки по поводу проблемы с замком: «ничего страшного, там надо подпереть ногой, надавить слева и еще справа, и все открывается». — Ну то есть просто на него не закрывайте, — переводит Ира.

Короче, слово за слово, на прощание говорит мне, что тут за углом река Страдаловка, только она очень глубокая не утони и вручает ключи.

Слева действительно Страдаловка, справа — красное и белое, позади — магнит. На ключах синий брелок, покрытый стразами, ко мне на скамейку присаживается уже подвыпивший мужик. Лето, жара, Балабаново — нужно просто че-то там подпереть, куда-то там надавить, ну в общем, просто не закрывать, и все будет в порядке.

Наверно, есть в этом какая-то извращенная логика, желание хорошего, потребность защитить — в том, с какой агрессией на меня вчера напала на детской площадке женщина, ребенка которой я даже не снимаю. Но я вот думаю, какая это проблема, что ребенок, особенно уже достигший возраста ну 12-15 лет, продолжает в глазах родителей считаться их собственностью. Они нападают так, как будто я пришла ограбить их квартиру, хотя я не трогаю, не вмешиваюсь, даже наоборот — на их месте я бы задумалась о пользе постоянного нахождения рядом взрослого человека — вчера вот я помогала пьяному Кирюхе спуститься с заброшки, потому что сам он уже не мог. Какое зло я могу им принести? Или это просто страх журналистики как таковой в нашей стране как чего-то извращающего реальность, обязательно представляющего ее в самом невыгодном свете?
Но не все ведь так, другие наоборот — ух ты, как здорово, снимай ради бога. От чего это зависит, как мне понять, у кого из них как сложилась жизнь и какие слова подобрать, чтобы не быть в их глазах кем-то, от кого надо прятать ребенка?

Случайно оделась вчера как дура — в белую блузку, в которой по итогу, конечно, влезала по стене в какую-то заброшку. И конечно, не могла влезть, слишком высокая была стена — стояла еще и думала, что я всех их пропущу вперед, а потом уже буду карабкаться тут как каракатица, потому что при всех ну совсем пиздец. Но в итоге один другому кричит, чтобы дали мне руку, и все, раз, и я наверху. И так опять это страшно для меня — боже мой, СТЕНА. Видимо, это был второй уровень после забора, посмотрим, что дальше.

Покупаю в дорогу пикник в пятерочке, у магазина выстроились мои чуваки. Одна спрашивает — когда вернешься? Говорю, что как только разберусь с квартирой, но в любом случае совсем скоро, другой обрывает ее, говорит, она все равно с нами будет гулять, с пацанами. Я смеюсь, но вообще то он прав — с пацанами веселее всего.

Когда мы с Рикке впервые подписали договор на полный метр, мы его в итоге провалили — может быть, она думает по-другому, но я, по крайней мере со своей частью, пришла к выводу, что была не готова. Не получалось ничего, думалось тяжело, писалось еще тяжелее. Через какое-то время мы перестали общаться с продюсером, а через год подписали расторжение договора.

И почти сразу на нас свалился новый — правда, совершенно в другом жанре. А за это время случилось ну очень много — я мигрировала в сторону документального кино, Рикке долгое время проработала в одной из крутейших компаний страны, мы писали вместе и по отдельности сериалы, мультфильмы, веб-сериалы, какую-то ересь и что-то очень хорошее. В общем, прошло много времени. Но мы обе боялись, что ситуация с полным метром повторится, потому что полный метр — это, как ни крути, страшно, особенно, видимо, в первый раз. Что-то очень большое, как море, ты начинаешь по нему плыть и, если совсем не знаешь пути к другому берегу, то рискуешь и не добраться.

И вдруг оказалось, что это весело. Как играть во что-то, как складывать кубики в детстве — я вспоминаю историю, Рикке вспоминает историю, мы вплетаем их в сюжет, формируем костяк, и вот спустя три часа тяп-ляп мы намечаем маршрут по этому глубокому морю. И уже не так страшно плыть.

Мы выходили курить трижды — первый раз мужчина подошел к Рикке, когда она, проводя рукой по груди, изображала сок от бургера и сказал, что "обсуждая такое, курить неприлично" (что бы это ни было). Во второй раз этот мужчина исчез. А в третий к нам подошел другой с гитарой и сказал, что споет нам песню — почему-то "Владимирский централ". Рядом скакал щенок, привязанный поводком к его другу — двухмесячный найденыш, решивший в конце концов, что нет ничего удобнее, чем лежать на моем рюкзаке. А я думала, как же я все-таки не люблю Арбат — неестественно яркий, набитый туристами и туристической мишурой. И я дослушала песню и куда-то свернула, а потом свернула еще и еще — и на секунду мне показалось, что я все успею.

Пока что мне кажется, что на ходу — это самое сложное, что со мной случалось. Весь день я просто пыталась вычленить самое интересное из пяти часов разговора — это уже само по себе выматывающе. Потом поняла, что в разговоре отсутствует какая-либо структура, которая обычно есть в на ходу — с темы театра мы перескакиваем на любовь, с любви на политику, с политики на собак. Потом я поняла, что я не такой уж хороший слушатель, как мне кажется. Я не развиваю тему, иногда лезу невовремя, не говоря уже о том, как неаккуратно снимаю. Из пяти часов получилось полтора, и я поняла, что мой монтаж слишком рваный, такой же, видимо, как сам разговор. И как мне из этого сделать 25 минут или даже две части по 25 минут, чтобы в них было хоть что-то скрепляющее их изнутри?

Я ничего не понимаю в драматургии в таком ее виде, судя по всему.

Забыла про то, что должна была встретиться по поводу своего сценария — уже который раз, становится неловко.

Думаю о том, как здорово, что во время любых путешествий у меня пропадает чувство лени — такое вот, что не хочется выходить из дома. Место, где спишь — не дом, поэтому, видимо, ты к нему не привязан, и идти куда-то гораздо легче. Поэтому, наверно, интересно, когда дома нет вообще. Не знаю, может быть, это глупость.

Вот сложно — сейчас меня обвиняют в предвзятости, потому что я отношусь к Театру.doc, и я знаю, что, конечно, в этом есть доля правды — я закипаю мгновенно, если человек говорит про нас что-то плохое, но есть все-таки разница. Я готова выслушивать мнение того, кто с Театром.doc знаком и не любит его, а когда человек, будь он хоть четырежды гениален в своей области, говорит сначала "я туда никогда не ходил", а потом — "это не искусство", то я почему-то ощущаю за собой полное право просто перестать его слушать.

Диалог — он работает в обе стороны. Я не умею играть в метафоры, думать образами, у меня нет поэтического языка, и я восхищена теми, кто им обладает. У других бывают проблемы с простотой, а еще — с тем, чтобы честно смотреть на то, что перед тобой труп, например, лежит, а не снимать летающую над ним бабочку. В общем, я боюсь, что мне тяжело учиться у того, кто заранее считает, что мой путь и моя условная вера — это ничто. Так диалог не начинается, не продолжается, он на этом заканчивается. "Зачем вы мне это рассказали?" Потому что ты не знаешь, не представляешь, а еще, по-моему, боишься даже приблизиться — вот с чем работает Театр.doc, он приближается за тебя.

А еще чем громче человек кричит, чем больше он на тебя нападает и меньше при этом говорит по сути, тем больше я вижу за этим криком что-то другое. Это просто вынужденное столкновение с искусством, которое недоступно конкретно тебе. Такое есть у каждого — никто не умеет все делать одинаково хорошо. Но это не повод говорить, что всего остального не существует.

На человека, которому вчера было на вечере памяти Греминой больнее всех, было физически больно смотреть — и я старалась не смотреть, но все равно возвращалась взглядом. А потом другой человек просто взял и засунул ему камеру прямо в лицо — и ему пришлось отвернуться так резко, как я никогда от него бы не ожидала. Мне показалось, что даже меня этим ударили по лицу, и я поняла, что увидела, наверно, самое неправильное, недопустимое поведение документалиста, по крайней мере в моем понимании этой профессии.

Стулья вынесли на сцену. Сидели и пели. Говорили, открыли вино. Вина оказалось, удивительно, слишком много.
Резала помидоры, думала, что все как год назад и совсем по-другому. Но все еще не менее тяжело.

Постелили на сцене все вместе черный пол. А потом все как-то очень незаметно и быстро исчезли.

Лучший подарок на десятилетие — онлайн-курс о документальном кино на Arzamas (страшно рады, что наконец-то можем рассказать о нем!).

В пяти выпусках подкаста журналисты и кинокритики вместе с другими экспертами обсуждают наши любимые документальные фильмы конца XX — начала XXI века: некоторые из них фиксировали изменения исторического масштаба, другие же сами меняли историю.

В дополнение к курсу — несколько отличных материалов: гид по жанрам документального кино, списки фильмов, навсегда его изменивших, и, например, подборка, в которой к известным игровым картинам подобраны парные документальные (а еще можно проверить свою киноинтуицию в хитром тесте).

Вообще-то оказалось, что больше всего на свете мне нравится снимать (в том числе фотографировать), а не писать. И это довольно большое открытие для меня. Писатель руководствуется все-таки прежде всего именно словом — как Данилов в своей книге "Сидеть и смотреть". Если бы он все это просто заснял, было бы совсем не то, потому что самое интересное в книге — это именно то, как он эти свои наблюдения излагает.

Мне не приходит это в голову. Я руководствуюсь светом и рамкой кадра, которую последнее время вижу намного чаще, чем раньше. И я не думаю, что я могла бы лучше описать сидящую у окна в храме женщину, чем я могу ее заснять.
При этом я не снимаю, мне кажется, чувственно, как это делают другие. Я снимаю очень прямо — так же прямо, как я пишу. По-моему, я даже здесь это уже упоминала, так запало мне в душу, что когда-то кто-то сказал мне, что мой стиль похож на Довлатова, и я ужасно радовалась.

На майских я все время думала, что надо бы записывать то, что происходит, все эти разговоры, все эти знакомства — но не стала. Потому что это показалось мне автоматическим. Я присвоила себе профессию драматурга, еще не обретя на нее права, и я, по-честному, не чувствую сейчас, что я могу написать пьесу. Я не хочу, а ради чего тогда — ради имени в конкурсах? Это приятно, но сейчас мне этого уже мало.

И вот что: сейчас я думаю, что я не драматург, тем более, не писатель и даже не сценарист — я просто внимательный наблюдатель, успевающий достать камеру, а еще я очень люблю ходить, и это, может быть, сделает меня в конечном итоге все-таки режиссером.

Катя говорит — перелезай. А я на поле и не могу найти шину, чтобы перепрыгнуть обратно. Я отвечаю, что не умею, не подтянусь. Она говорит — давай, я камеру подержу. И смотрят все пацаны, я знаю, они все время смотрят. Я отдаю ей камеру, подтягиваюсь и перелезаю. Не так уж и сложно.

Утром решаю сесть перед домиком и просто сидеть. Приходят девочки. Сначала корчатся, через полчаса забывают, снова вспоминают про меня и забывают опять. Вся задница в тополином пухе, но мне тут вообще не до красоты, тем более, я уже поняла — мелкие все просто сами липнут ко мне, пятнадцатилетние стараются подкатить, 11-12 — самые сложные, с ними надо просто говорить только на их языке, а их язык это в основном мат и понты. Они толком не понимают, как ко мне относиться — я вроде взрослая, но покупаю им сижки, вроде такая же как они, но так не тусуюсь. И видимо из-за этого им реально постепенно становится все равно.

Родители делятся на два типа — одни неожиданно доброжелательны. Когда я красочно расписываю, что я буду делать кино про дворовое детство, они начинают ностальгировать и на все соглашаются. Другие — шепчутся у меня за спиной со злобой. Я всех их слышу, двор, на самом деле, ужасно тесный. Но пока что мне не до них.

Герман тушил мне загоревшиеся от бычка волосы, я думала, это кинул он прямо в меня и отошла потом с ним поговорить — типа не по-пацански, я тебе сижки купила, а ты их в меня. Оказалось, это Антоха кинул в него, а попал в меня. Помирились.

Какой-то странный собачий кайф сняла, без удушения — просто быстро-быстро дышишь, потом тебя поднимают и бросают на землю. Бросали, конечно, Германа. Было ощущение, что пиздит. Умудрился упасть и даже ответить на телефонный звонок, хватался за сердце.

Большую часть дня тусила на футбольном поле. Иногда кажется, что оттуда можно вообще не уходить, там сосредоточена вся жизнь двора. С двух сторон играют разные компании, у стенки курят, играют в карты, едят кукурузные хлопья, дерутся. Ваня хочет быть баскетболистом, поедет в Москву в ЦСКА. Во дворе Русиново нет колец.

К четвертому дню раззнакомилась со всеми в хостеле, даже жалко уезжать. Оставила свой номер Сане из Чувашии на всякий — такая у них крутая в Шумерли компания, хочется сгонять. Весь вечер я отсматривала материал, а они рядом играли в буру и смотрели у меня самое интересное. Оценили драку.

Каждое утро мне заново страшно ехать, я чувствую усталость именно утром, хочется еще полежать, хочется кофе, в комфортный душ с полотенцем и тд. Когда приезжаю, первые минут 15 туплю и хожу вокруг дома, потом выбираю какую-то первую точку, потом уже не рефлексирую. Сегодня первый раз успела в середине дня съесть булочку. Зато курить успеваю много — это с пацанами легко.

Думаю, что чтобы совсем влиться, мне надо реально стать частью двора. Я уже, в принципе, почти своя, но если бы я жила там — было бы намного лучше.

В Русиново сдаются квартиры. Думаю, что тупо въехать туда на месяц — это хороший вариант.

Приехала в 11, во дворе один Валера, и тот идет домой. Пасмурно, села на скамейку, думаю бля. Валера решил домой не идти — мы пошли звонить в домофон Ярику и второму Валере. Они нас пустили в падик, потому что пока мамки нет, им гулять нельзя. Не выдержали и потом пустили нас и в квартиру, где постоянно орали друг на друга, кто должен отвечать за палево. Ярик сказал, что Валера в меня влюблен, Валера покраснел и сказал, что Ярик дебил.

Мамка приехала, но почему-то пацанов не выпустила, и мы с первым Валерой забрались в "домик" — это тупо домик на детской площадке, но он же, судя по всему, место сбора для всех. Они постоянно говорят погнали до домика, го в домик, потом мы приходим в домик и сидим, а потом го вокруг дома, а го еще раз ну и тд. В этот раз в домике были телки, которые не стали протестовать, чтобы я снимала (о боже) и даже накарябали на стенах, что кто-то + кто-то = любовь.

Долго гуляла с Валерой и его другом с дач Мишей. Купались, Валера нашел какой-то сундук, но оказалось, не сундук.

Долго думала, как доебаться до пацанов постарше, которые мне интересны. Ушла покурить за дом, чтобы подумать, и тут вся эта толпа вышла на меня сама со словами, а ты пива можешь купить? Я этого ожидала, взяла у них бабки, пошла купила. Они тусили с видом мы ниче тебе не должны, пошли "на плиты" — это какие-то реально плиты, видимо, от стройки, на которые можно забираться, короче, там они бухают. Там состоялся мой гениальный диалог с пацаном по имени Герман. Он был примерно такой:
— Ты че бля снимаешь?
— А тебе че бля?
— А че бля?
— Ну вот именно а че бля?
— Че?
— Че?
— Хуй в очо!
Но остальные снимать разрешили. Напиздела всем, что я режиссер, теперь весь двор считает, что про них будет кино в кинотеатре и друг другу это пересказывает. Надеюсь, это им тоже скоро надоест.

Ужасно устала.

Чувашские братья слушают на кухне Иванушек и шикают всем входящим, чтобы были потише. Выпила с ними чай, покурила, сказала я все, пока, потому что хочу отсмотреть материал. Проследили мою комнату, обещали зайти. Тоже хотят в кино.

Эйфория прошла. Я приехала обратно. Дети делятся на два типа: снимай только меня меня даша даша ты где и не снимай меня. Телки разбегаются врассыпную как только я к ним приближаюсь, пацаны — лучше, но пока у меня их четверо, и они все время разговаривают со мной. Не знаю, пройдет ли это, если я буду там постоянно. Если нет — какая-то лажа.

Был, правда, один очень смешной момент — пацан Гарик сорвал с клумбы цветок, чтобы подарить мамке и огреб от лавочки местных бабушек, это было смешно.

Двое родителей не против, чтобы я снимала их детей. Остальных я еще не видела. Катя, одна из моих надежд, вообще пока не в городе, а у бабушки.

Долго не включалась плита в хостеле, справилась только с помощью какого-то мужика. Чистых тарелок нет, грязных, впрочем, тоже. Нет ни масла, ни соли, странно, что я не заметила этого в первый раз, ничего не купила — пожарила на сухой сковородке яйца с сосисками и хлеб. В принципе, ничего и не хочется. Опять гроза, ощущение, что ничего не получится. Встретила одного из чувашских братьев, но была, видимо, такая, что контакт как-то не пошел.

Не знаю. Надо взять себя в руки как всегда. Мне нравилось глазеть по сторонам, а теперь надо посмотреть как-то глубже и как-то очень правильно себя вести, а я не знаю как. Они все спрашивают меня — а зачем ты снимаешь зачем зачем. Я не знаю.

Я посмотрела на себя в зеркало — там веснушки, лицо обгорело и облезло, майка растянулась, поверх я повязала дождевик, все равно всю неделю обещают дожди. Мне понравилось.

Думаю о том, что надо взять в руку майского жука. Вчера отказалась, испугалась — у меня такого никогда не было, он же большой, большое такое красивое насекомое. А мне говорят ну что ты, он же только руку лапками щекочет. Хочу, чтобы щекотал.

С меня упал груз какой-то боли с истекшим сроком давности. Почувствовала себя Крымовым на наших занятиях — какие-то слезы из ниоткуда, совершенно счастливые. Я думаю, будет, наверно, и больно и сложно, но все по-другому. Очень сильно по-другому, вот с этим облезлым носом, не знаю как сказать.

Лишнего говорить не хочется — хочется лазать через заборы, чем и займусь.

Ведьмина метла — это такой большой шар из иголок, который образуется вместо острого конца у ели, когда мутирует почка. Раньше про мутации не знали, поэтому думали, что на этом шаре ведьмы собираются на шабаш, вот и ведьмина метла. Одна такая находится где-то в Екатеринбурге прямо у кладбища, как будто реально для шабаша.

Мужчина с погонялом Одуванчик вчера поймал тритона у дороги и показал мне его — брюшко, говорит, как у крокодила. Я не знаю, но красивое.

В Балабаново нет почти ничего, ну то есть, есть Ленин и площадь с вечным огнем, который стерегут школьники. Завтра у них тут будет, конечно, какой-то концерт.

Весь день льет как из ведра, я попряталась во всех укромных местах по пути, а их тут немного, нашла свой хостел, подружилась с женщиной из Узбекистана, за что та дала мне два матраса вместо одного, потому что тут очень жесткие пружины у каркаса кровати. Узнала, что в Балабаново протекает река с названием Страдаловка — посмеялась. Забыла очки. Линз хватит на десять дней.

Решила останавливаться каждый день в новом городе — завтра это может быть Обнинск, Боровск или Ермолино, я не знаю. Автобусы в Русиново отходят ровно от той площади, где будет концерт к 9 мая. Мне было сегодня интересно наблюдать за девочками — почему-то там только девочки — которые самоотверженно стоят по стойке смирно под ливнем у вечного огня, а потом переодеваются, их встречают мальчики, они идут куда-то. Их заставляют или они сами? Я так и не спросила.

Вообще мне нравится лажать в одиночестве, потому что иногда даже получается не лажать.

Натерла на ноге огромную мозоль, пока гуляла с Дурненковым в своих новых идентичных с ним кедах, и умирала потом весь следующий день. Не могла выбраться из Тольятти на поезде, на автобусе и снова на поезде, но все-таки в конце концов улетела на самолете. Все это было ужасно весело, и каждый новый таксист (а я сменила их за день штук пять) спрашивал — что, опоздали? И я начинала смеяться.

От Москвы странное и непривычное ощущение перевалочного пункта, где я могу поваляться, выстирать все свои вещи, бэкапнуть материал, обнять всех, кого я люблю и собраться дальше. Оставаться надолго как будто просто нельзя — ощущение, что важная натянутая нить (с реальностью? это пафосно) может порваться, и я не успею за нее ухватиться.

Говорила с Дурненковым о том, что потеряла способность писать для индустрии, писать вообще то, за что сценаристам платят деньги, и он меня легко понял. Сказал, что поэтому он совсем углубился в театр — там все равно все более живое, хотя и денег, конечно, не ахти.

Нельзя разрешать себе усталость — это важно, просто не разрешать. Нельзя разрешать себе замыкание, когда ты приехал что-то искать — я закрылась в первый день настолько, что не отвечала на прямо обращенные ко мне вопросы людей — разумеется со мной в ответ ничего и не случалось.

Русиново — это намного страшнее, там, мне кажется, у меня нет такой возможности побыть в себе и медленно вылезти наружу, как черепашка — там хорошо бы зацепиться сразу, и я пока не представляю как. Но поэтому и надо ехать — на берегу ничего невозможно спланировать кроме автобуса, на котором ты отъезжаешь — это я уже поняла.

Вообще главное — приезжать к выходу новой игры престолов и последнего героя — шучу, конечно. А отчасти нет — начать разговор с обсуждения последней серии можно, видимо, почти с любым на свете человеком.

Вообще главное — это быть проще.
Я зачем-то сказала Диме, продающему кукурузу у Волги, что я режиссер, а он мне ответил — а я вообще-то поэт, знаешь, как напьюсь, вообще начинаю говорить только стихами, жена считает, что это такая шиза, но шизофреники они же злые, а я вот совсем не злой. И то, что он мне сказал было гораздо интереснее, чем то, что я могла бы предложить ему о себе.

Серега играет в покер онлайн — он вообще не выходит из хостела и через определенные промежутки времени я постоянно слышу звук раздаваемых карт. У Сереги серьга в левом ухе и он жалеет, что в сети не видно лиц, иначе он бы давно всех победил.

Дима работает на пляже в ларьке — варит кукурузу и продает мороженое. Он обожает Пелагею, включает ее здесь на всю набережную, кстати, скоро у нее концерт в Тольятти. У Димы есть его пацаненок — Мирон, у которого болит горло, но он, конечно, хочет мороженого, а у Мирона есть мама, которая сейчас выцарапает мне глаза.

Тут вообще такие телки — злые, все шкуры, говорит девушка из хостела, которая сегодня ночует в моей комнате. Мы гоняем курить, подставив палку под дверь подъезда, она любит триллеры, хочет стать инструктором по йоге и съездить с мужем в Крым. Говорит, что вообще-то «мечтала быть юристом в мусарне», но жизнь как-то иначе сложилась, вот уже дочке шесть лет.

А еще утром меня чуть не стошнило, мне казалось, я умру от страха, я бегала за шоколадкой в перекресток и думала, как сделать так, чтобы хотя бы не дрожали руки, на камере же все видно.
Такое было яркое солнце, я снимала вслепую (и многое засветила), я обгорела, я подумала вау, вот человек, которого мне не стыдно спрашивать про любовь.

Ужасно неудобные кеды, я натерла ноги и почувствовала это только потом. Зато такие же как у Славы — надо же ведь было накануне купить от балды ровно такие же.

И в конце он говорит мне спасибо, вы заставили меня задуматься, и еще говорит приезжайте ко мне на дачу.

Жигулевское пиво прикольное, Волга очень красивая, если бы не ебучие кеды, как же болят ноги.

Завариваю дошик, Серега начинает новую партию. Говорит, кстати, можно неплохо заработать. Я верю и иду спать.