Драматическая Перипетия

Еще вот, чтобы сбить пафос — я знаю, чего я реально боюсь, я боюсь верхней полки в плацкарте, потому что я забираюсь туда грация кошки ловкость картошки. Кому как не мне вчера в поезде должна была достаться верхняя полка БЕЗ ступеньки?
На противоположной верхней полке ехал рыжий парень, который, когда я в пятый раз не смогла подтянуться, наконец-то не выдержал, заржал и уступил мне полку со ступенькой.
Все купе переживало, но в какой-то момент я таки забралась и теперь хочу начать на ходу с наиболее волнующего меня в жизни вопроса: как перестать бояться верхних полок в плацкарте и начать жить?

Здание вокзала серое — серое здание в огромном поле, я вышла, и все разбрелись по такси и машинам родственников, а я подумала блять, где я, но через 900 метров нашлась автобусная остановка. Я ждала чего-то похожего на Самару — рано или поздно должен начаться город, то, что обычно называется городом, а не просто одиноко стоящие на большом расстоянии друг от друга дома. Но вот я приехала — маленький по меркам Москвы спальный район из многоэтажек, здесь я живу.

До центра 40 минут на автобусе — слева лес, справа река. Остров Элвиса не очень похож на Элвиса, не поняла пока, можно ли туда прийти просто так, наверно можно. Из окна выглядит заброшенным — покосившиеся никому не нужные лодки, ни одного человека.

Я в центре. Сбербанк закрыт, продавщицы смеются надо мной и рассказывают, где банкомат. Ни макдональдса, ни кфс, зато очень много пива, реально много, настоящее жигулевское море. Самая большая улица, конечно, Ленина, заканчивается в парке культуры и отдыха, где я сижу сейчас и продолжаю думать, о чем спросить Дурненкова. Он сказал, что сейчас загородом (тут есть еще и загород), взял мой телефон, позвонит, жду.

Все карусели, кажется, сломанные, а еще здесь как будто все знают друг друга, а еще нет ни одного человека в пальто, только я.

Утром я почему-то была в ужасной панике, не могла открыть дверь хостела, не могла объяснить себе почему. Я не боюсь ни высоты, ни темноты, ни одиночества, я боюсь потеряться, такая глупость, я ведь даже еще не в лесу.

Пытаюсь в последний перед отъездом день объяснить себе, чем я руководствовалась, так легко и быстро выбрав в собеседники Славу Дурненкова. Я почти не читала его пьес, никогда не общалась и даже просто не видела его вживую — только посты в фейсбуке и рассказы Зелинской, все. И тем не менее мне даже не хотелось думать дальше (всегда не понимаю — лень это или интуиция).
И вот в очередном видео обсуждения его пьесы Угаров говорит о немоте, о том, что главный герой сейчас не звучит, что стыдно писать "Сережа. Как красиво за окном!", потому что ничего не говорит Сережа, такое вот время, и Слава в него очень чутко попадает, делая всех своих героев пьес одновременно главными и второстепенными, фактически безликими, но при этом обладающими всеми чертами лица.
А немота ужасно мучает меня и как драматурга, и как человека — только я так еще не умею ее выражать, я только бегаю пьяная на тусовке Любимовки и пристаю к драматургам с вопросами — почему получается так, а не иначе? Это со мной не так или со всем вокруг не так или вообще все так, просто смотреть надо по-другому?

Или вот я второй день думаю о простоте — как важно, что дети в ответ на любой вопрос начинают искренне искать ответ, а взрослые чаще всего начинают думать о том, как лучше ответить. Поэтому и результат у детей всегда гораздо интереснее и думаешь, как же это точно да и так просто вроде бы. Но чем дальше, тем как будто меньше этой простоты. Я одновременно хочу стать сложнее и остаться в ее рамках как драматург, и я не знаю как. А Слава, по-моему, знает.

И еще он говорит: "чем больше халтуришь, тем меньше тебе потом дается свыше" — о вдохновении. Это большая правда на самом деле, по крайней мере я в это совершенно верю и поэтому сейчас отчаянно бегу от всех предложений индустрии тв, которые выходят за рамки моего банального жизнеобеспечения — кормить кота, кормить себя, оплатить до конца учебу. И я думаю, что лучше было бы отказаться, может быть, совсем, потому что любой договор вешает на меня ответственность заниматься тем, чем я не хочу или хочу сейчас, а перехочу потом.
Этот внутренний разговор происходит у меня уже довольно долго и, видимо, не просто так — нужно закончить то, за что я взялась и сделать это хорошо, а потом временно или совсем больше не писать для индустрии, потому что мне кажется, что сейчас меня как человека она попросту тащит назад.

Коломенское ночью гораздо красивее, чем днем — хорошо, что оно всегда открыто. Там тихо и на огромном, кажется, совершенно необъятном пространстве не встречается ни один человек. Только какой-то ручей между двух огромных лестниц, Москва, изгиб реки вдалеке и внезапные оазисы храма и дворца, подсвеченные как будто только для тебя.

Снова похолодало, а у меня появились новые джинсы — впервые, наверно, не обтягивающие, потому что такие мне уже надоели. Я думаю, что я достаточно красива и больше не хочу сравнивать себя с другими и пытаться влезть в выдуманный формат.

Слава, здравствуйте, что вы ели сегодня на завтрак? А что вы думаете о зависти и любви?

Осталось несколько дней, и я уеду. Мне нравится, что вокруг тишина.

Случилось следующее — я проснулась утром, посмотрела на свои вещи и подумала, зачем они мне нужны? Полдня я с непередаваемым восторгом выбрасывала все, что мне нахер не нужно и ожидала, что к ночи квартира будет сиять пустотой, как я всегда и хотела — но она, падла, не сияет. Я не выкинула, кажется, и половины, потому что выяснилось, что у меня в разы больше херни, чем я предполагала.
А я хочу уместить все в один рюкзак. Потому что мне кажется, что с каждой исчезнувшей вещью из моей головы исчезает лишняя стена — это вообще из школы, я ненавидела эту форму, это — подарили родители, и мне никогда не нравилось, это — посоветовала купить подруга, но не я, это все не я, а я хочу быть только собой.
Стены, пол, потолок, книги, матрас, жесткие диски, флешки, камера, микрофон, батарейки, ноутбук, джинсы, футболка, свитер, ну ладно — кот, его я уже никогда ни за что не выкину. Я завидую людям, которые имели возможность строить себя с нуля сразу — у меня это не получилось, и теперь надо сначала отодрать фальшивый слой, а потом создать свое заново.
Когда-нибудь я просто навсегда отсюда уеду, а пока — я просто сделаю все, чтобы это стало моим.

Надо же было путем долгих мучений и нескончаемого выбора остановиться именно на той церкви, в которой крестили Леонику.
Чудесная была ночь, и службу мы почему-то слышали отчасти на французском языке
С праздником!

Однокурсник Паша не так давно предложил мне делать спектакль с особенными ребятами, которых он нашел в ЗИЛе, и мы пришли к ним на репетицию. Я в них искренне ужасно заинтересована — мне всегда очень хочется узнать, как они видят мир. Один обожает и всюду рисует метро, другой — говорит, что он режиссер, управляющий в своем сознании Глюкозой и Леонтьевым, третья — Надя, немая, которой вообще, кажется, от природы не требуются слова, потому что ей хватает просто ее энергии. Сегодня мы были у них на отчетном спектакле и видели их родителей. Васе, большому и очень любвеобильному парню, мама все время говорила "ну заправь же рубашку, вылезает!", а потом оборачивалась к нам — "скоро поедет играть в большом кино, в Крыму будут снимать. Нет, не могу рассказать, там серьезный договор, большой, настоящий, заплатят, нельзя разглашать". И единственная и самая большая проблема — их так много и в них так много, что я не знаю, как рассказать об этом складно, не рассыпаясь и не дробясь.

Я не хочу писать (пьесы и сценарии), не хочу работать, потому что сейчас мне вдруг просто очень интересно жить. У меня есть друзья, которые видят так же, как я и при этом совсем по-другому. Мне не требуется объяснять им, над чем я смеюсь — я знаю, что они тоже всегда замечают. Сегодня, как ненормальное, шпарило солнце, и Леня пряталась под плащом, чтобы не сгореть, а Пашу водитель, как брата, просил открыть в автобусе все люки. Пицца в магазине готовилась семь минут, и эти семь минут мы курили, говорили, пели и танцевали, а потом пришел Максим и сказал — вы такие красивые.

И мы добрались до Пашиного дома и снова танцевали и разговаривали — такая большая библиотека, господи, как много я хочу прочесть, как мало я успеваю. Мне катастрофически не хватает времени — я хочу видеть, ездить, слушать, играть, читать, смотреть, узнавать, разбираться. Я очень много в себе не слышу, ужасно много, но постепенно я что-то распознаю или мне так кажется, но это в любом случае такое приятное чувство.

Я случайно нахожу храм — маленький и красивый, несколько минут от Преображенской площади. У бабушки на руке синяк, она говорит — "думаешь, наверно, бабушка колется, а я не колюсь, он сам!", мужчина никогда не пробовал тыквенник, я тоже, а еще я совсем не умею правильно завязывать на голове платок. В прошлом году крест на крестном ходе несли одной рукой, потому что рука у несущего была сломана, в этом, говорят, все в порядке — понесут сразу двумя.

Рыжий теплый кот ест из огромного стеклянного блюда.

Я слепну на какое-то время, и мне это очень нравится.

А еще как-то отдельно совершенно здорово каждый раз, когда впервые ловишь себя на том, что чувствуешь вечерний летний воздух — он пробирается с улицы даже на мою неубранную кухню, ползет по столу, усыпанному крошками кулича и заползает в меня. Это классно.

— Ну, — говорю — я думаю, мне так плохо, что уже ничего не страшно.
— Это хорошо, — говорит Разбежкина.

Сто лет не заходила на школьный форум, давно не было заданий, которые надо было бы там выкладывать. Даже не понадобилось наткнуться на что-то свое из старого — вспоминала свои первые попытки контакта, особенно, со строителями, стало смешно.

Нахожусь на какой-то границе, которую ощущаю почти физически. Мне то очень хорошо просто от мысли, что я упаду во что-то совершенно для себя новое, то плохо от того, что не за что зацепиться на данный момент. Но я думаю, что любая зацепка мне могла бы сейчас только мешать.

Случилось какое-то эмоциональное выгорание/перегорание, как там это называется — ни боли, ни обратного. Как будто в одной из частей меня просто выключили, и мне все равно.

Мы с Леоникой и Максимом сегодня на улице подобрали красивый цветок — его, видимо, кто-то нес в букете, и головка, слишком тяжелая, отломилась. Леня достала из своих волос заколку и прикрепила его мне к плащу.

Надо выйти и пойти, выйти и просто пойти, идти, идти, идти, вот и все.

Разбежкина задала за один день найти в фейсбуке историю, которую можно было бы снять — никогда так пристально не всматривалась в свою ленту, никогда еще она не казалась мне такой скучной. Театр, театр, кино, подборка сериалов, театр, театр, Разбежкина, выпускники Разбежкиной — ужас.

Сандрик послал на этот раз не на улицу, а в церковь. Я выбрала себе подальше. Кроме того, завтра хочу побыть специалистом по временному регламенту светофоров.

Дурненков ответил про на ходу, надо взять билет в Тольятти на начало мая. Потом надо поехать снимать в Русиново. Жестких дисков не хватит, опять надо купить. Кстати, возможно, мне нужен будет кто-то, чтобы кормить кота, об этом надо подумать.

Заплатить за учебу. Надеюсь, на следующей неделе подпишем договор на полный метр и появится аванс. Но еще появится работа, которую нужно делать.

Еще домашнее задание от Крымова. Ощущение, что моя задача в том, чтобы тупо про него не забыть.

Предложили делать какой-то документальный спектакль и исчезли — не знаю, хорошо это или плохо. Прочитала вчера плохую лекцию на библионочи, опять больше никогда не хочу. Каждый раз думаю только, ну молодец, что опять не зассала, но вообще это, конечно, не твое.

Несколько недель не могу забрать шоколадку у Заремы. Думаю о ней каждый раз, когда хочу есть на занятиях.

Когда-то я пыталась структурировать свою жизнь стикерами, но идея была глупая, и они меня только бесили. Думать обо всех вещах одновременно не получается.

Поэтому пойду полистаю фейсбук.

Собака боится даже звука того, как заряжают ружье, потому что что-то с ней было раньше, откуда-то она это знает. Убегает и больше не возвращается. Со всеми, наверно, такое бывает. Что-то что было раньше, берешь и убегаешь даже если никто не собирается больше в тебя стрелять. Ты же точно не знаешь.

Собакой вообще можно быть только собаке — преданной, верной, это все ассоциируется во мне со слабостью, которую мне очень сложно допустить. Быть как кот звучит гораздо приятнее. Самостоятельный, ни от кого толком не зависящий. К моему коту это, кстати, вряд ли применишь, но тем не менее.

Разбежкина сказала это мне как повод задуматься, а я приняла причиной для гордости — жесткая рука, слишком много режиссуры. Моя сила была бы, наверно, в том, чтобы на монтаже рука все-таки смогла дрогнуть, и вылезла бы жизнь — больше и глубже, чем есть сейчас. Она все равно вырывается из меня просто так.

Я боюсь звука того, как моют посуду на кухне, когда я в соседней комнате. Куда бы я встроила это в своей конструкции?

Вот наступает это время, когда все, что я чувствую — это то, насколько я бездарна. Это обидно, мучительно и проецируется на все вокруг. Из этого вырастает моя зависть, моя ревность, моя усталость. Все это просто неспособность окончательно принять себя с этим своим каким бы то ни было языком — не поэтическим, не гениальным, простым, каким-то очень простым. Я постоянно ловлю себя на глупой мысли о том, что могла бы чувствовать жизнь больше, тоньше, но чувства — не интеллект, это ведь нельзя натренировать. Или можно? Я не знаю.

Однажды я очень сильно повредила ногу, так, что упала в обморок от боли и потом, очнувшись, еще полгода не могла нормально ходить. Примерно так я ощущаю для себя режиссуру — как постоянную боль вне зависимости от успеха или поражения. Мне раньше казалось, что все это просто уловки, ты забираешься на вершину и дальше идешь своим путем гораздо ровнее. Я никуда не забралась, но мне стало понятно, какая это ерунда. Ничего не меняется. Ты просто все время мучаешься. И снимаешь/пишешь, потому что больше ничего не может это мучение утихомирить. И это никогда не кончается. И всегда есть тот, кто намного лучше тебя.

Снимать — огромное счастье, писать — тоже. Ждать, когда это найдется и получится — кромешный ад. Но иначе, наверно, правда было бы слишком легко.

Прошел показ курсовых — мне сказали «у тебя воля режиссера», «новое кино», «пиздострадания», «дисциплинированно и с холодным носом». Всего поровну, в рейтинге жюри я примерно посередине. Разбежкина считает, что мое кино в клетке и я сама по жизни в клетке, вот в чем моя проблема. Я сильно злюсь, что очевидно означает, что это сильно меня задевает. «Ты показала нам фасадную сторону» — даже если она фасадная, я ее не понимала до этого фильма толком сама. Да, еще говорили, что это не кино. В общем, все, что нужно для первого показа — от эйфории до разочарования.

Идеально в таком случае, мне кажется, поехать в Русиново — с кем как не со слепыми людьми общаться человеку, который заперт в конструкции? Если права Разбежкина, то может я найду там выход, если правы те, кому понравилось, может, мне просто удастся снять что-то хорошее. Хотела написать если права я, то.., но я не знаю, что я. Мне не нравится быть дисциплинированной, но я называю это словами характер и ответственность. Я не проебываюсь просто так, и это, по-моему, тоже неплохо.

Короче больше всего я не люблю в себе эту черту, которая связана с ослеплением мастером — вот, смотрите, как же так я не самая лучшая, вы же сами обещали, выйдет блестящее кино. Маша, ты же говорила, это великолепная пьеса, мама, я же получила пятерку. Что-то по-настоящему классное всегда выходит за пределы всех оценок — наверно, здесь это не мой случай, но просто важная для моего понимания вещь. Я думала, что у меня разорвется сердце, когда я дособирала монтаж и когда сидела под столом на показе. Вряд ли это просто фасадная сторона.

Стою на Троекуровском между могил Греминой и Угарова, а Лена за плечом говорит -- я тут лишняя, наверно, недоковская. Я отвечаю, что в прошлом году не поехала тоже -- подумала, кто я такая. "Потому что дура", -- завершает Кудряшов.

В рабочей группе пишут, что вчера было, как в лучшие доковские времена -- тепло, много народу, все автоматически свои. Проснулась с чугунной головой от смеси красных и белых вин, но с ощущением, что все хорошо и что док не умирает, как бы все ни любили об этом писать.

Завтра стартует "Охота за реальностью" и начинается с лаборатории Дока и Новой. Жалею, что не смогу быть на всем, потому что 6-7 у нас показы курсовых. Пишут те, кому я что-то должна сдать как сценарист -- отвечаю сорян, чуть позже. Ничего не делаю весь день, валяюсь между томов Греминой и Угарова, ем клубнику и думаю, как здорово, что вышло наконец солнце. Все еще не поправила звук -- подумаю об этом завтра. Разбежкина бы такой подход, наверно, не оценила, но я, к счастью, никак не умею во всем ее слушаться.

"Право на плач надо заслужить", — говорит она, Крымов всхлипывает посреди фразы, Ларс фон Триер боится самолетов, а я патологически не умею скрывать то, что чувствую. Нет никаких книг, которые обязательно нужно прочесть и никаких советов, которым нужно следовать однозначно. Наверно, в этом и весь секрет.

Сейчас что-нибудь разобью. Когда осенью закончилось первое занятие, на котором нам объясняли всякие технические штуки, я вышла оттуда в панике, потому что, во-первых, вообще ничего не поняла, мне казалось, что там все разговаривают на другом языке, а во-вторых, мне ни на что не хватало денег. С последним удалось разобраться, а вот первое нагнало меня на стадии обработки звука.

Во-первых, я монтировала 50 fps, как выяснилось, и после экспорта в 25 мне кажется, что все двигается слишком быстро. Во-вторых, я даже нашла ебучий конвертер для файнал ката, но то, что он конвертирует, не открывается у меня в лоджике. Я положила хер и, трижды переустановив лоджик, добилась того, что он начал открывать мне xml и, казалось бы, все в порядке, но почему-то ближе к финалу — там, где я, снимая, проебалась с выдержкой и записала все аномально медленно, звук поехал, как это отрегулировать я вообще не понимаю.

До кучи — на экране, когда на все объясняли в школе, мне казалось, что эквалайзер — это очень веселая штучка, с которой несложно работать, а теперь я вообще не понимаю, что куда надо дернуть и как делать так, чтобы он применялся только на нужный мне сука кусок.

Психанула, открыла инстаграм — все снимают лучше меня, монтируют лучше меня, все красивее и умнее меня, бесит все пиздец как сейчас пну диван, он все равно сломанный.

Когда сценарий не идет, я обычно просто хожу по миру с унылым лицом, пока не снизойдет, когда что-то наебывается у меня как у режиссера, мне кажется, что я маленькая ядерная боеголовка.

Почему Разбежкина не лайкает мои записи? Почему из еды дома остался опять только хлеб? Обещали солнышко — какого хрена?
Меня вообще все на свете волнует сейчас в усиленном режиме, даже кот на всякий случай притих в углу.

Самое верное, что я когда-либо слышала о писательстве — как Воденников сравнил этот процесс с отравлением. Ходишь и блюешь текстом, становится полегче, а потом опять. Знаю, что у других идея идет вперед содержания, а у меня впереди всего идет текст, и мне правда бывает физически не то чтобы плохо, но странно. Меня знобит, я плохо сплю, и у меня сильно бьется сердце. Все, что я думаю в это время — это, господи, на сколько страниц это будет в этот раз? Нет ничего хуже незаконченного. Сегодня 4 страницы, завтра 5. К какому финалу меня ведет?

Маша сделала хороший пост про то, что невозможно писать про "синие апельсины", когда хочешь работать над "перламутровым яблоком" — это правда, я сейчас так же мучаюсь, а апельсины и яблоки — потому что подписан договор, по которому штраф 200 тысяч за то, что расскажешь о проекте. Короче, суть в том, что написать хорошо про синий апельсин невозможно, если ты не любишь апельсины и синий цвет. Как ни старайся, все будет впустую. Проблема в том, что не всегда точно знаешь, что твое перламутровое яблоко.

Я помню несколько проектов, над которыми я готова была работать без остановки, забывая про сон и еду. Это два моих личных пилота сериалов — про бессмертие и про подростков со сверхспособностями, это сериал, который мы писали вместе с Машей про женщину, которая сидит за чиновницу, это "Красная перчатка", мой мультфильм, судьба которого мне теперь вообще неизвестна. Все что между этим — сорняки. Веб-сериалы, детективы, диалоги для медицинского проекта, какие-то короткие метры. Скучно, грустно и почему-то очень быстро каждый раз устают глаза, спина и голова. Еще мое перламутровое яблоко — это пьесы. Но пьесы почти не продаются. Если уж только очень повезет.

Всегда думаю, что, может быть, лучше просто подождать и от всего отказаться. Как-то ведь смогли Мещанинова и Мульменко делать только то, что им нравится самим. Или я просто не знаю деталей их пути туда, где они сейчас?

Когда иду к родителям, беру ключи от их квартиры, чтобы не заставлять их бегать к домофону и открывать мне дверь. Ключи я всегда ношу в кармане рюкзака, потому что боюсь, что они выпадут из куртки. В том же кармане валяются билеты из кинотеатров, фантики, какая-то мелочь, документы и прочее. Обычно ключи от своего дома мне найти легко, потому что они — единственное, что там звенит. Когда я возвращаюсь от родителей, я каждый раз забываю вытащить их комплект и начинаю путаться — достаю не те, не могу найти другие. Вроде бы ничего плохого в том, что у меня с собой две пары ключей, но это мне ужасно мешает. Что-то подобное и с нашими отношениями.

Чаще чувствую себя уставшей и раздраженной — хочется найти работу, но я толком не представляю как. Мыкание по сценарным проектам надоело. Или снимать или идти во что-то вообще не связанное с кино — ну, там, вчера вот мы думали про то, чтобы стать баристой. Почему нет, я хотела этого все 4 года обучения в вышке, главное, чтобы график мне подходил и хватало на жизнь, кота и учебу.

Открыла для себя мир компьютерных игр. Не знаю, хорошая ли это психотерапия, но это очень смешно — с неистовой искренностью страдать о том, что не можешь пройти очередной этап, потому что тупая, невнимательная и так далее. Переживаю не меньше чем за монтаж, а потом думаю, боже мой, вот меня теперь видели такой — плачущей из-за какой-то игры. С каждым разом страдаю чуть меньше, потому что помню про это чувство. Хотелось бы, чтобы это помогло мне в принципе относиться к жизни чуть проще, хотя, наверно, это уже часть характера.

Родители вот сказали "нельзя быть такой принципиальной", а я думаю, что это как минимум в чем-то очень даже неплохо. Моя жизнь — это все-таки только моя жизнь, даже если я иногда отношусь к ней чересчур серьезно.

То, что ты знаешь, что люди годами и даже десятилетиями пытаются реализоваться в сценарной профессии, никак не помогает тебе отключить в голове этот постоянный звоночек каждый раз, когда что-то не получается — может, это просто я плохой сценарист? Может, не дано, вот и все? Но я знаю, что это не так.

Допустили до защиты курсовых, наверно, ура, хотя с этим итак было более-менее понятно. Непонятно теперь, как это воспримут те, кто будет смотреть. Ручаюсь, что это будет самый странный фильм этих двух дней показов, ну правда. Хотя, может быть, я преувеличиваю. Забавно, что вещи, которые мне хотелось бы поменять в этом фильме — это скорее вещи, которые мне хотелось бы поменять в себе. Мне не нравятся слова, которые я произношу. Но это приходится принимать.

Когда у меня чересчур много работы, я периодически попадаю в состояние, в котором мечтаю просто остановиться, потому что не успеваю понять, что я вообще хочу делать. Когда у меня нет работы, я начинаю сходить с ума и думать, что я никогда не пойму, что я вообще хочу делать.

Ночью поеду снимать Лену. Это радостно.

Был у меня друг, который каждую мою мало-мальскую победу отмечал покупкой дорогой бутылки вина — меня это почему-то ужасно раздражало. Позавчера я отметила то, что прошла в шорт-лист Ремарки и, совсем уж внезапно, была отмечена лично Павлом Рудневым тем, что выпила в столовой на Бауманской пиво за сотку и закусила эклером. Ну ладно, вчера еще мы купили торт, но, вообще, думаю, мы бы купили его и просто так.

Первая пьеса была хорошей, вторая и третья очень плохими, а четвертая, видимо, получилась лучше всех предыдущих. Падение и правда неизбежно, как, наверно, неизбежен какой-то успех, если не опускать руки. Мне нравилось, что Маша всегда говорила про теорию 10 тысяч часов и отсутствие таланта как такового — только упорство. Я верю в эту теорию наполовину — упорство до невозможности важно, но без таланта оно не имеет значения (я сейчас не про себя, я про это понятие в принципе).

Мне нравится, что ко мне словно из ниоткуда вернулась страсть читать — все подряд и где угодно, я думала уже, что так не будет — как в детстве. Волнуюсь только, что уже несколько раз чуть не пропахала носом эскалатор, не замечая за книжкой ступенек.

Говорят, моя пьеса — в общем-то не пьеса, а проза, повесть. Но мне не нравится слово повесть. Поэтому так.