Утром мне на плечо спустился паук — нежно, прямо с потолка, на длинной такой ниточке. Я даже не закричала — а смысл. Сдвинула его вбок, он пополз куда-то ниже.

Вчера решила снимать Катю — сегодня она выбежала на меня сама, самая первая, а потом случилось странное. Она не поделила колу с мамой, стала ее бить и кричать, что ненавидит, а потом убежала в слезах. Мама поговорила с моей камерой, я попыталась поговорить с Катей и поняла, что она маленькая тиранша. Она бьет маму, сестру и брата, не бьет только четырехмесячного младенца, на всех орет и всех ненавидит. На меня наорала тоже. А потом решила мной управлять — это снимай, а это не снимай. Я сказала, что если так, то пока, и она весь день безуспешно пыталась меня вернуть. Я, может, конечно и вернусь, но позже.

Ушла с Германом, Герман как всегда просил пива и сигарет. Пили в кустах, Герман спрятался в какую-то трубу и махал оттуда ногами.
Пошли играть в карты на поле. После дурака — в мафию, успела побывать шлюхой, комиссаром и мирным жителем. Наконец нашла Ваню. Все ушли на речку, я осталась с ним и его другом Шамраем. От скуки говорят пошли через лес, там заброшки. Пошли.

Заброшки оказались одна краше другой. Первая — судя по всему какой-то завод, огромный, раздолбанный, с кучей разбросанных папок внутри, заполненных от руки. Нашли какую-то карту, долго ее изучали, пока нас не выгнали местные бомжи.
Вторая — кажется, недостроенный дом, просто бетонные блоки, которые мы облазали. Шамрай ужасно хотел побыть оператором, дала ему камеру несколько раз, он кстати быстро все понял.

Вернулись, опять играли в карты. Сел микрофон, подумала ептвою мать, но вообще это был хороший знак — я устала и много сняла, но опять всех подряд. Сегодня хотелось Ваню — завтра поеду с ним и Шамраем играть в баскетбол то ли в Обнинск, то ли в Ермолино, короче, позвонят. Ваня забил меня в телефон «ходячая камера».

Пришла к бабе Наде, матери хозяйки моей квартиры. Баба Надя заставила меня сьесть яичницу, паштет, хлеб с маслом и хлеб с хреном. Я объелась, хрен был ей-богу самый вкусный в моей жизни. А потом, кажется, дала мне урок работы с материалом.
Говорит — ломай жасмин, заберешь с собой. Я говорю как? Прямо ветку? Жалко же, такое красивое дерево. Она говорит чего жалеть, давай ломай. Висну на ветке, отрываю — слишком большая. В автобус, говорю, с ней не влезу. Баба Надя отвечает, ломай еще пополам. Я опять — ой жалко. Баба Надя не понимает че тут жалеть, для кого он вообще стоит жасмин этот? И сама ее мне отламывает. Отрезает еще три пиона. Крестит, конечно. Говорит если что тут ночуй, буду тебя внучкой звать.

В общем, я шла с этой веткой и думала, что и правда все дерево все равно не унесешь. Но можно унести ветку — такую, которая удобно лежит в руке и влезает в автобус.
Понять бы только какую именно.