Cymothoa exigua

О юдогомофобии

Привет, это я. Здесь все странно, Мертвые пытаются отвоевать у смерти мирных жителей. А что такое смерть? Новалис говорил, что смерть — утрата сферности. И вот на Живине сферность была утрачена. Появилась куча группировок с агрессивной танатофобской идеал-логией. Причем, идеям живинского радикализма уже больше ∞–лет. Еще в начале эр их прозревшие доказывали, что нужно оживлять своих, если они против живинского радикализма. Мы Живину потеряли. Чуть не упустили Летосию. Нам необходимо со всеми фронтирами работать, мы не можем все воспринимать. И надо думать, как нам общаться с Располесией, как ее к себе привязать. Не только золотарью, нужно мыслить близ сфер, идеал-логически. Они мятущиеся — нужно с ними общаться. А если не выстроить идеал-логию, то может начаться отделение. Это не про войну с Живиной, а – со всем Запредельем. Архивосславленные — не живинцы. Для Живины аутентично быть друзьями мертвых. В современной живинской культуре много архаики, очень приятной. Все — куски. Свидимся.

Даша.

‼️По многочисленным просьбам выкладываю для ознакомления pdf романа «Ведьмочервь». На некоторое время. Взамен прошу совсем немногого: предзакажите наш ДРИМПАНК — сборник пробивных рассказов дорогих моему сердцу людей и/или мой ПЛОСКИЙ БЕЛЫЙ, предзаказ на который совсем скоро заканчивается.

«Ведьмочервь» был издан в 2023 году, небольшое предисловие к нему можно прочитать вот здесь lesorub-books.ru/kaffelwitchworm

Картина Rain Delmar

Файл в комментариях

Наверное самый бессмысленный из всех моих проектов (которые в целом не то чтобы рвут стадионы): 65 просмотров на первом выпуске, 10-20 на каждом из следующих, комментировать только портить, ну ничего, скоро уже все кончится, и мне под конец даже начало нравиться самому. https://postnonfiction.org/sounds/weird-weather-11/

Oleg Korolev

::..::.исследуй::
:.простату.:..:.:.:
:.:.::..словами.

.::открой.:.:::.::.:
°°•°○•::в•голосах
:.:.простоту:::¤.:.

:://и камень//::.:.
:.:.//:.на:.:.//камне.:.://:
:://можешь::..:оставить:.:.:

::///::.:.:(••●•●):.:прорвав•●●
/:/:://:/../.••●коллектива••
••((●●●))плеву●●○

О занудстве.

Шел недавно по Залежской, колбаса, курица, рынок там, и подходит ко мне бабушка, по наитию лет тридцать как, изможденная, чтобы сказать, эй, скот, какого лешего твое дело здесь сверх привычных, и не то чтобы я сразу понял, более того не догадался, в каком окружении, а уже человек пятьдесят в округе, смотрят вверх, выискивая, немного поют, шумно так из груди, и закололо и запело, и порешало, бабка все здесь, теперь дирижирует гортанями, они вверх вниз, весь звук в сплетениях солнечных, мой слух весь наультрофиолетился, глупо как, бежать надо, не бежится, сказать что-то, не говорится, с чего я пришел сюда, такая мысль, откуда, Зележской нет уже, одна степь, вибририрует в птицах, синицы на месте в воздухе, как на стоянке, полный грудью воздух застоя бабки пятидесяти-тридцати, насекомые роятся слышно, не самое умное, от растерянности и какого-то наката, от-то, от-то, сердце ломит, наверху печет, снизу мы все собрались, дышим песенно раскатом ожидания, не Залежская уже, но Стойковская, может быть, Амброизийная, вся наводь и земля, влага почвы, морские камни десну кровят, а бабка на раз резко в дух даст, в миг сняло за этим, отчего стало передо мной – надурили, опять надурили, обвесили, безвесомость уплачена, с чем и возвращаться. Не было никакого пения.

Осенью в «Найди лесоруба» выходит сборник рассказов «ДРИМПАНК», в котором собралась dream team авторов, пишущих в экспериментальных жанрах. О том, насколько далеко зашли эксперименты, вы можете послушать в нашем новом подкасте на Бусти, соведущими которого стали:

Станислав Распеченко t.me/spell_pynchon
Вячеслав Ярощук t.me/bookwormed
Андрей Н.И. Петров t.me/averagebookaddictdiary

Из содержательной беседы трёх авторов грядущего сборника вы узнаете:

— дримпанк: это о сне, мечте или грёзе?
— что, а главное — кто, объединил разных писателей на страницах одной книги
— как киберпанк связан с погодой и почему будущее умерло
— зачем нужна графомания и через сколько рукопожатий можно добраться до Пелевина
— что случается в голове, когда разрешают творить без ограничений.

Разумеется, собеседники представили свои рассказы и произведения коллег по сборнику. Что из всего этого вышло? Проверьте сами. Подкаст доступен на Бусти бесплатно. Звукорежиссёр @bellystreaks

Поддержать выход сборника «ДРИМПАНК» вы можете здесь.

творение стиха №3261

...остаток аппетита является продолжением чувства голода, которое через незначительное время исчезает. – Авиценна

картошка фри макнагетс
смеш арики
жареный в масле оплот пере строе чности
и когда солнце садится на корты выходят на охоту ма шины


слушай ур
чание не слушай
оно ведет
в горы и звезды и в неизведанные места

изъеденные точки вкусовых рецепторов
раптор🪭 на защите вместо аромати затора
летом много хищников с неугасающей жаждой к длению

жизненных циклов

ковровая подача
у 🪬з🧿 о🎮 р 🕹ы 🎲

цифры🔢8️⃣9️⃣🔟🪩 преминули не выкидывать из реестра выбора когда глаза слепит слюна в ворохе света от ждущих сзади

топливные 🧸баки скрежещут внутри расхожих🪅 пройденных лиц изъеденных годами 🪆тоже
голодными

где 🥒 исчезновение винкс
где фея 🥑 спасения мама фигура рот 🥥 ее нежный дай оча🐱рованию 🍑 прос🦧нуться
beef chicken 🫔🍗 sand-wi(t)ch
pizZza roll 🎏 роллинг стоунz🏺

и состав👚🩴🪭🩴 камня👝🩴👝👜🎒 пропитание 💍⛑️💄📣для
👢👑🥾🎓
👗🧥👛🔋
🩰💰🪙💶💵💴
безточечного вожделения.

вкус первых лет вкус отца
приятие конца которого ждешь


и🚮🛅🚯🚱🚳📵
з 🔞🚭↩️↔️⤴️↙️
б♉️🕎♈️🕎♊️♋️
е🔁▶️⏮️⏫️⏮️⏬️
гая 💱♻️〰️⚕️❗️
гея ма‐теръ з е м л я

материя
ма💠🔺️🔷️
терра🔲◻️⚪️
🟠🈺️㊙️и




я

АГ: Как вы считаете, Кирилл, сегодня Левкин возможен, в принципе?

КК: Ой, ну нет, он никогда не возможен.

Мой пыльный пурпур догорал – 6/6

Его левая бровь депилирована. Сбоку ежика остается плешь. Ничего из этого он не чувствует.

Бесчувственность при испытании на себе языков огня, способных слизать остатки мирской принадлежности, со стороны уличает Хекса в инертном пропускании всех шансов сквозь пористую суть того, кем он привык себя знать. Позже срываясь в последней сцене гротескного воссоединения семьи под одной крышей сразу за попыткой Хекса различными путями умертвить свою мать – что она вымоляла у него до этого, – он хватается за основной инструмент доказательства правомерности гражданского голоса в Америке, за пистолет, которым удивительно ловко владеет, несмотря на отстраненность от происходящего. Оружие он использует, чтобы отомстить Лу Слоуну, обвиняемому в импульсивном побеге из дома – чем он обрек Хекса встать на путь нежеланного духовного испытания, также – в доведении матери своим прощальным письмом до мечты о ранней смерти. Какая коллизия разрешается выстрелами под аффектом и столкновением с представителем правоохранительных органов, а далее – преследованием, когда Хекс использует шанс для побега, стягивая с себя одежду, несясь в сторону растормошенного шквальным ветром неспокойного моря, чтобы оно очистило, переиначило его на баптистский манер, сделало сознание чистым, сняло вину и груз, требование по соответствию наследию всех, кто его окружал, кто подвел его к раскаянию и безвыходности, содрало камнями облепившую его кожу фальш, против которой у него нет альтернатив, кроме алкоголя, окропило солью жалостливость к себе, когда другие испытывают схожие тяготы, если не хуже, смыло грехи, впитавшиеся в кости, позволило слиться с пейзажем, раз Хекс так и не смог осознать свое с ним взаимовлияние, каковые желания читаются:

…в том, как он окунается в ледяные верховья великой реки Коннектикут, все еще в разбитых очках; в том, как он в стиле самых первых уроков плавания движется ленивым брассом, несмотря на температуру; в том, как он жмется к берегу нарезая круг. Он больше пальцем не тронет мать. Торговые франшизы, убийства из милосердия, внезапные смерти, белые расисты, антиправительственное ополчение, матери-одиночки, новые вирусы. Все это здесь. Что за измученные и занятые божества увидят и даже полюбят, голого беглеца, плывущего в облученных водах пролива Лонг-Айленд одним субботним днем в ноябре после рассвета? Кто может полюбить человека, который стреляет в собственную семью? Имеющий уши да услышит.

Впрочем и от видящего разлитую нефть в акватории Черного моря не скроется тщетность любой попытки омыться, требуя небывшей стихии для искомого покаяния.

Мой пыльный пурпур догорал – 5/6

Если Стив Томасула в своем ИН&ОЗ, который Pollen Press выпустили перед Пурпурной Америкой, выдал сказку для почитателей дел главного редактора издательства Владимира Вертинского – отметившегося фразой если наша книга похожа на BMW, то, значит, у нас все получилось, – какими почитателями, скорее всего, являются представители среднего класса, лелеящие мечту о творческом начинании, что у Томасулы приобретает пафос коуч-спича, – у Муди публикация более тонкая в контексте современных РФ-реалий. Для иллюстрации чего лучше обратиться к сцене ближе к финалу романа, где Хекс в компании подруги детства и вместе с тем новообретенной возлюбленной – Джейн Ингерсолл, привлеченной, как и мы, читатели, через обстоятельства ухаживания за матерью-инвалидом, – приезжают в церковь, переоборудованную под современный ночной клуб:

Бывшая церковь. Внутри просторнее, чем имеет право любая церковь. Зал с баром, танцполом и лестницей в подвал, в угрюмое подсознательное, где наверняка монтеры из «Электрик Боут», профсоюзные сварщики и заклепщики, висят на стальных тросах над своими доминами (женщинами в балетных пачках или перьевых боа, в золотом ламе, или в стразах, или в свитерах двухниточной вязки), или кадеты с подводного флота, или ядерные инженеры в кожанной полицейской форме и пробковых шлемах, которых женщины гоняют хлыстами. Это в подвале. А на танцполе идеально синхронными волнами покачиваются парни, по двое и четверо, под шум клуба, пустившего корни в этом городе несколько лет назад, под искусственное анонимное синтезаторное вещание, упорядоченное на вертушке и цифровом пульте безликими диджеями. Техно-мусор – разве что с редкой песней от музыканта, ранее известного как Принс, – в самый раз для Гротона с его хай-теком и военно-экономическими депрессиями.

Алкоголизированная оптика Хекса сбраживает картину до зрелища этического и духовного краха, из скептицизма наделяя важными ролями танцующих постояльцев. Автор вмешивается, придавая веса брезгливости персонажа, размышлявшего моментом назад о судьбе своей матери после припадка, о разговоре по душам с Лу Слоуном, о крене своей жизни в водоворот ярких сигналов и громкой музыки в декорациях некогда сакрального. Полнейший упадок, стоящий слов более точных и детальных, если бы они были разрешены. Не стоит обвинять тех, кто увидит в этой сцене эксклюзивное для Америки чувство потерянности, затронувшее самое простое – агентность, какое чувство распростерлось за границы одной страны, своим яростным колебанием изломав картины мира, сформированные иными обстоятельствами, оттого на самом деле требующей как другой постановки проблем, так и кардинально отличных решений. Такого взгляда легко достичь, игнорируя ближайшее окружение с обязательным перекладыванием бремени вовне, когда краем глаза образ зацепит край мысли. В этом случае нас все же интересует конкретика текста.
Когда Хекс испытывает подобия очищающего опыта, должных научать протагониста поведению, достойному протестанта, когда ухаживает за матерью, не сбрасывая с себя это обязательство, когда ведет ее в ресторан, чтобы засвидетельствовать ее позор бесконтрольного отправления малой нужды за столиком, где ему приходится за ней убирать, когда теряется в лесу, в котором напрямую сталкивается со своим прошлым и возможным будущим, когда получает по лицу от коллеги своего отчима за колкости, что напоминает ему о собственной уязвимости, а затем проводит ночь с любовью своей юности, неуклюже и стыдливо, обретая партнера, готового терпеть его заскоки, – все из очищения перевоплощается в фортификацию эго, усиление, которое даже случайный взрыв машины, взятой напрокат, обжигает, как глину, содействуя метафизическому неизменению:

«Таурус» утомленно издает стук. Звук воспламенения горелки бойлера. Вспыхивает неэтилированный бензин. На парковке. Выгорают пучки сорняков, чернеют побуревшие одуванчики, с полдесятка. Рейтлифф бросается на возгорание, с пиджаком. Он начинает с одного конца. Кусты пламени ему по колено. Пиджак – твидовый, хорошо горит. Хексу приходится с ним расстаться.

Мой пыльный пурпур догорал – 4/6

И здесь проступает причина основного удовольствия от чтения и возведения на пьедестал российскими читателями авторов англоязычной прозы.

В 2015 году Pollen fanzine открыли в российских читателях спрос к маргиналиям: интервью, коллегиальным похвалам, эссеистике, посвященной избранным авторам, которые не получили распознавания на родине, – чтобы оформить их в альт-канон на правах современной идеи о просвещении. Не одни Pollen промышляли распространением образовательных материалов, все-таки выделяясь задним числом как активаторы преданной аудитории, готовой выжидать на русском публикаций предложенных для рассмотрения столпов американской литературы, даже в том случае, если книги будут выпущены силами иных групп и личностей – последнее частично утратило актуальность, так как Pollen преобразовали свой проект до современного вида, став полноценным издательством. Однако эта метаморфоза имеет подобие истории. Некогда обозначенная на их сайте подвальность – важный фактор в принятии решения о том, какая фигура из мириады неизвестных будет выведена на авансцену, – уступила место исследованию популярных феноменов, как в случае Маленькой жизни Ханьи Янагихары, а позже – бестселлеров за авторством Дэвида Фостера Уоллеса и Джонатана Франзена – известных той публике, что следила за американской прозой, – нареченных основными представителями зарождающегося перехода американских образованных писателей к более коммерческим и привычным нарративам, людей, частично использующих техники, развитые старшим поколением литераторов, вышедших из академии. Словно фетиш, замеченный в самом понятии подвальности, был смещен на влюбленность ко всему в художественной словесности, против чего обделенные вниманием масс старшие выступали. Фетиш дознания скрытой правды, проблематизации – вычитываемой между строк, написанных американской интеллигенцией, подаваемых без теоретической или социологической ригоричности, а, как бы, в незамутненном толкованиями виде, – проговорил невроз, обретший форму стремления к музеефикации способов дознания, где экспонирования заслуживают только те, что одновременно пафосу о пройденном этапе утверждают разочаровывающую природу самого прохождения. И так называемые переходные авторы – ими мы назовем тех, кто испытывает вкус к трофеям, позаимствованным из комнат предков, но главное, способен выстроить из них доступную композицию, – оказались богаты на материал, требуемый кураторам.

Рик Муди – попавший некогда в антологию Авант-поп: Фикции для грезящей нации, редактором которой выступил американский критик Ларри Маккаффри, – образцовый пример этого переходного поколения американских прозаиков, наследующих не только темной эстетике «подвала», а также реализму, успевшему стать эталоном миропредставления во всех медиа. Ожидаемые скептиками глупость и беспомощность героев, их патологическая неустроенность с переваливанием ответственности, осуждение с позиции притворного понимания, нарративное исполнение желаний, терапевтическая месть посредством очернения родственников в тексте, перевес либо в гротескный бессистемный, непподерживаемый композицией, метафоризм, либо в полнейшую иссушенность на каркасе бытовой драмы, слабое чувство ритма и тона, обсессивное использование главного мотива, когда в тексте исследуется панорама памяти, неостроумная эссеистичность для растяжения объема книги, и прочие ассоциации, могущие возникнуть из краткой характеристики Муди выше, – в данном случае не имеют силы. Ситуация обратная. Бытовой материал, прореженный через рефлексию и вспышки памяти, планы о ближайшем будущем, поставленные близко к друг другу, чтобы прочертить параболы отдельных переживаний, запускаемых внутри сцены, не вылетающих за пределы отношений между теми, кто был поименован вначале главы, – демонстрируют завидную формальную освоенность. Только к кому в России сейчас обращена история, где сгущенная мелодрама об американской семье рифмуется с аварией на локальной АЭС?

Мой пыльный пурпур догорал – 3/6

Несобственно-прямая речь с обилием курсива и волнового циклона производственных – по большому счету незначимых для драмы, – деталей, соседствующих с одержимостью редко используемыми в разговоре словами, – ставят Муди в позицию регистратора кадров туманных сознаний главных героев, взрощенных его же воображением. Как бы проглядывание в туманность образов для их прояснения, чтобы впоследствии встретиться на полпути к ясности, не потеряв от смутного характера процесса формирования каждого отдельного образа, – скажем, в момент галлюцинаторного, и совсем негероического, испытания Хекса, который по ряду недопониманий оказывается в роли жертвы, бегущей по лесу от разъяренных жителей города, принявших его за взломщика, чтобы запыхавшись, настигнув тишину, встретиться с мальчиком, а может, наложением теней, приближенных к утраченному ребенку, свободному и беззаботному, каким Хексу не вышло быть:

Хекс ловит себя на желании чем-то поделиться с мальчиком, каким-нибудь советом, афористичной безделицей, пока не приехала полиция, не посадила его на свое недоступное ребенку заднее сиденье и не забрала в кутузку. Хексу хочется воспользоваться моментом, предостеречь мальчика о соблазнах и западнях современной Америки; хочется благожелательно протянуть руку дружбы. На данном странном пике его приключений это кажется важным. И Хекс начинает, пьяно запинаясь, рассказывать о сиянии ночи, ее лунном свете и ливнях, о стратегической важности осени, об одиночестве и женщинах и не успевает спохватиться…

– в очередной раз срываясь от социального к телу – частной трагедии и камерным радостям, в своей обобщенной форме предположительно разделяемых каждым, – обратившись к поэтизму обыденности поименования. Курсива в этой сцене меньше, а значит, как мы способны догадаться, пафос в ней не требует графического усиления, в предложенной сборке проговаривается весомое, обнаруживая тем самым изрядную полярность с роскошеством орнаментики иных мест романа – пышности, часто подающейся фурнитурно, овеществленно, находя соответствие в академическом образовании персонажей романа, выходцев из среднего класса, вокруг которых знакомое обилие сакральных знаков, тематических блоков, коммерческих символов вводится в повествование факультативно, кафедрально, позже обретая очертания выпуска из университета в свободное плавание на конкуретный рынок труда, обретая в водной глади очертания прогулки по супермаркету, когда не знаешь, что купить, а главное, в каком из тематических рядов тебе следует быть, чтобы не чувствовать тревоги об упущенной выгоде, – и для убедительности, что текст способен пробудить столь резкий аффектационный скачок, следует взглянуть на воспоминание о подготовке к ремонту нового дома Билли, бывшей на тот момент в здравии. Слова Мэвис Элсворт, дизайнера интерьеров:

…и, в конце концов, она только оправлялась после статуса вдовы и снова становилась собой. И я первая была солидарна в необходимости полного косметического ремонта, сверху донизу. <...> Поэтому мы с Билли остановились на принципе практичного и игривого диалога старого и нового. К примеру, традиционные дуб и мрамор, материалы ее антикварных шкафчиков и столов, будут сосуществовать с новыми стильными объектами. <...> Билли склонялась к строгости, к доколумбовскому вокабуляру, к черно-белым берберским коврам, и необожженному кирпичу, и темно-серой драпировке на фоне бледно-льняной отделки. <...> и единственное исключение в этой зарождавшейся юго-западной палитре можно найти в комнате, которую мы закончили первой, в комнате ее сына.

А сын – чей биологический отец получил смертельную дозу радиации во время одного из неудачных экспериментов в здании, отданном для ядерных исследований близ мест испытаний ядерного оружия, – вышел из этой комнаты в мир республиканцем и культурным протестантом, чтобы в итоге получить лунный удар, побудивший его передать накопленную мудрость молодому миражу не-себя, в еще одном перечислении, тонально идентичном описанию интерьера другим человеком.

Мой пыльный пурпур догорал – 2/6

Многие ремарки по ходу текста наподобие тех, что можно привести о «ликующих» мазках на картине вместо «торжественных», или странной цитации в неавторской сноске Нового Завета – где множественное число призвания Христа к рыбакам изменено на единственное, видимо, согласованное с текстом Пурпурной Америки и переведенное из английской версии Библии, – я решаю оставить при себе. Впредь текст будет осмыслен в том виде, который получили все русскоязычные читатели. Но если кто-то заинтересован в приближенном к оригиналу прочтении, лучше обратиться к тексту Дениса Безносова на The Blueprint.

Классическая мелодрама о напряженной ситуации в семейном кругу отягощается второй, социальной, линией романа, в которой отчим Хекса – Луис Слоун, будучи работником АЭС – берет на себя ответственность за недосмотр станционного руководства, угрожающий загрязнить близлежащий водный источник на месяцы вперед. И тут начинается интересное, ведь Муди – образцовый реалист, если мы ограничим себя выбором темы и тщательным удержанием внимания на фигурах, наделенных биографическим измерением, – рассказывает историю посредством огромного вала перечислений – наводняющих флешбеки, интимные сцены и обыкновенные передвижения персонажей из точки А в точку Б, – создается впечатление непросматриваемого грозового фронта, неясной оптики, серьезно затемняющей ментальную панораму, конвенционально предлагаемую для соучастия через прописывание ощущений – а не, как в этом случае, ряд объектов, сопряженных с яркими эпитетами, – что ведет размышление к наблюдению и обратно, производя иллюзию мысли сквозь наблюдение, как будто некая опора для сознания имеет шансы на обретение самости в отдаче категориальной выборке:

Алкогольный румянец, когда увеличенные органы фильтрации в нем работают за пределами своих возможностей! Алые щеки алкоголика! Алкоголь, когда он становится постоянным химическим реактивом в жизни человеческих клеток! Томление, неотъемлемое от начала пути вечерней выпивки! Лопнувшие сосуды, разбросанные, будто веснушки, по переносице, за толстыми линзами очков! Вечное течение из носа! Слезящиеся глаза! Разрастание – в разуме алкоголика – человеческого бытия, когда пафос жизни становится невыносим! Томление и сантименты, сопровождающие все!

К этому чаще необязательное, чем нет, прибавление в виде навязчивого курсива – не выглядящего более или менее уместным по-английски, чем по-русски, – курсива, знаменующего включение в-от контекст(а) разных режимов, которые не в ладу с основным тоном повествования. Включая режим – для чего, собственно? Драма приобретает эффект витража, хрупкого наслоения ядовитого контраста цветов и богатых изобилием узоров, формирующих подобие динамики людской жизни, наслоение и подобие, поверх откоментированные неким пуританским злословцем – допустим, Коттоном Мэзером, симпатию к письму и истерическому курсиву которого Муди открыто признавал, – что позволяет моментами вытянуть плоскость текста для обнаружения значимости в обыденном, неких особенностей, не всегда благожелательно воспринимаемых.

Итого два характерных приема, несущих повествование – которое укладывается в синопсис люди плутают по ночному городу в попытке отыскать лад, – организуют обилие случайных совпадений, разрешающих частные противоречия, что читается как признание – не без напоминания об эмоциональной вовлеченности Хекса в протестантскую эстетику, – например, в сцене из его детских лет:

Ну хорошо, а теперь, пока кушаете сладости, слушайте, мальчики и девочки, историю рождения младенца Иисуса...

– историю, завлекающую всех детей группы, после которой воспитательница задает вопрос, желая на который дать свой ответ, Хекс тянет руку, не получая возможности для его озвучивания, – повинное письмо постсекулярного века о тяготении к вере в надмирный промысел для нарративного сближения и развития безвыходных или инертных ситуаций. Из этого рождается подозрение, что перечисление в тексте одновременно говорит сколь о наблюдении, столь о выжидании, как и об истощении вариаций до обнаружения категориальной развилки на грамматическом уровне.

Мой пыльный пурпур догорал – 1/6

Кому бы ни был неизвестен писатель Рик Муди, корифей американской эпистолографии, силами Pollen press, бывших Pollen fanzine, его издание Пурпурной Америки, первой интерпретации на русском, обречено стать значимым для служб этого текста – уделяющего внимание, скорее, разделяемому желанию россиян приобщиться к боли англоязычного мира, – текста, в котором наперво стоит упомянуть, по каким причинам перевод Сергея Карпова – одного из самых деятельных укротителей штатного иноязычия, – является не переводом в строгом смысле, бесспорно им пребывая. Отдельная благодарность за скромное вмешательство в книгу двум редакторам, Климу Токареву и Антону Аверину, которые дали место для концентрации сентиментальности и большей невнятицы – и даже если это не намеренно, то невыразимо благоприятственно, по какой причине все слова ниже способны оставаться искренними.

В открывающей сцене протагонист Хекс Рейтлифф, интеллигентный заика, приехавший из Нью-Йорка в Коннектикут, чтобы проведать свою мать, страдающую от рассеянного склероза, несет ее на ежедневную процедуру купания в ванную комнату первого этажа (first-floor), ставшего на русском вторым – перенося воображаемое действие в некий параллельный Великобританский Коннектикут, где первым этажом в основном англичане зовут знакомый нам, гражданам РФ, второй, – отчего Хекс выглядит значительно мужественнее и сильнее, чем представлено в романе на родном для автора языке. Само же омывание описано с использованием псевдосакральной, околопротестантской тональности – префиксы не унижающие таланта Муди, а подчеркивающие следование за неловким поведением сына, который всматривается в интимные зоны матери, принюхивается к ее коже и:

…все-таки желает подольше продлить этот дополнительный недуг…

– эксклюзивный для русских читателей плеоназм «подольше продлить» характеризует Хекса как человека поэтической чувствительности: письмо неграмотно вытягивается, рифмуясь с желанием длить момент лелеяния болезни.

Позже, когда мама Хекса, Билли, наблюдает за сыном, ищущим за открытой дверцей холодильной камеры слабоалкогольный напиток (далее в тексте курсив авторский):

…сын, нервно подравнивая ноготь зубами (Не виси на дверце холодильника, хочется сказать ему) хлопает этой самой дверцей…

– немногие догадаются, кто из двух персонажей к кому обращается: Билли хочет обратиться к сыну или Хекс желает в раздражительности проговорить себе наставление, где в оригинале мы застаем более мягкое please просьбы и однозначное she wants to say, рожденное паралитическим безмолвием. В русской версии тема разреженной коммуникации, необходимости догадываться о простом, не оставляет читателя в комфортной позиции наблюдателя – приватно лелеящего свою пассивность за занавесью букв и авторским авторитетом, – а приглашает к риску для приоткрывания романной ткани.

Завершить догадку о стихийном преображении книги хочется сценой, дающей ход основному конфликту бытового плана: отчим Хекса, следивший и ухаживавший за Билли многие годы, ушел из дома (скобки мои):

...ее муж ушел, а Хекс, контуженный новостями, безжизненно падает на стул за кухонным столом и массирует серые глазницы короткими и пухлыми пальцамм, в которой (sic!) за прошлым неумолимо следует будущее, тут эта последовательность неизбежно распадается.

Ошарашенный Хекс в сглаженной авторской версии, тяжело упав на стул, стоявший у стола, массирует себе глазницы, от давления пальцев видя за ними суггестивные узоры, которые Муди подхватывает в попытке объяснить. Мы же, читая цитату выше, становимся свидетелями развития Китоновского толка: герой видит замолченные флешбеки, опрокидывается на противоположную часть стола, резко завершая свое падение на стуле, чтобы после, если верить местоимению «которой», оказаться в центре вихря образов, вдохновленного фигурой матери, а не лишь физическими манипуляциями с глазницами.

Полуостров Грака очень странный, технически интересный в том отношении, как долго можно длить описание плутания по открытым просторам, колесить побережье, с постоянством захаживая в захолустные домики, выжидания на ногах событий от темного дома, пребывая наедине с единственной его жительницей, при сведении пробуждающейся меланхолии с теплотой памяти и горячечностью обещания, где копеечные фабулы проявляют микротональности, что местами зачаровывает, не лишая веса вопрос: почему Грак нашел для себя оголенную демонстрацию техники финальной, – сложно предположить ясный и одновременно убедительный ответ, будто с уходом занятой городской жизни или краха больших конфликтов, их места в жизни буржуа, разряжения любимого французами обрамления семейным или чувственным бытом, ушла нужда в той литературе, которую Грак был способен предложить.

На ум приходит проза, многие обязательно уточнят поэта, Шамшада Абдуллаева, когда ветер или галька начинают главенствовать, взгляд вдаль, позволительный на природе, рождает череду соответствий и определений, чтобы надежные «будто» и «как если» возвратили к персонажу, вблизи которого раскрывается панорама, и тут же главное отличие, кроме места действия, в отсутствии у Грака ориентального провинциализма и обязательных кивков в сторону предметов, разносящих музыку или кино, – строгость предложений, подчеркивающая метафизическую невовлеченность, показную афилософичность описаний.

Послесловие переводчика Виктора Лапицкого, о десятилетней трате усилий которого мне наполовину жаль, интереснее, чем схематичная сценически и чопорная, если всматриваться в построение фраз, прозы Грака в Полуострове, чего я в ней сперва не заметил, увлекшись отделенной от триптиха Дорогой, которую прочитал два раза, с обсуждаемым сборником три, но большая дистанция разворачивания остальных новелл проявила узкое применение экспертно освоенного технического навыка. Местами напоминает У. Гэсса, его художества мне так же больно читать, я был бы рад облегченной доступности всего собрания его эссеистики, за что он бы меня высмеял, если бы удосужился заметить. Грак же, наоборот, после своего финального броска занимал франкоговорящий мир в основном литературоведчеством и мемуарами, – поддержал бы мою догадку, что вот к этому куда желаннее было бы обратиться – он не отяжеляет себя фантазиями, когда разговор заходит о сценариях, или должных сменять друг друга сценах, где внешнее богатство, от которого мемуарная проза обычно отталкивается, уверен, замечательно сходится с его словарной орнаментикой.

Концептуально можно представить, что Грак делал нечто схожее Руанскому собору Моне, разве что акцентировавшись вместо одного обзорного пункта на описаниии видоизменения стихий, текстур, когда восприятие выдает зависимость от случайных ассоциаций и воспоминаний, связанных с конкретным фабульно, и все же аллегорическим по духу, переживанием. И композиционной монотонности чередования: сел, поехал, вспомнил, сравнил, описал, – такое понимание все равно не оправдывает в полной мере, если обратиться к трюизму об уступании прозы живописи в единомоментности представления. Граковское дробление образа на слова слабо защищает от падения головы в сон прежде, чем цельность успеет оформиться. И изредка нам хочется только этого – помощи ухода в глубину собственного сновидения.

Uzak Dağlar ve Hatıralar (2022)