Многие ремарки по ходу текста наподобие тех, что можно привести о «ликующих» мазках на картине вместо «торжественных», или странной цитации в неавторской сноске Нового Завета – где множественное число призвания Христа к рыбакам изменено на единственное, видимо, согласованное с текстом Пурпурной Америки и переведенное из английской версии Библии, – я решаю оставить при себе. Впредь текст будет осмыслен в том виде, который получили все русскоязычные читатели. Но если кто-то заинтересован в приближенном к оригиналу прочтении, лучше обратиться к тексту Дениса Безносова на The Blueprint.
Классическая мелодрама о напряженной ситуации в семейном кругу отягощается второй, социальной, линией романа, в которой отчим Хекса – Луис Слоун, будучи работником АЭС – берет на себя ответственность за недосмотр станционного руководства, угрожающий загрязнить близлежащий водный источник на месяцы вперед. И тут начинается интересное, ведь Муди – образцовый реалист, если мы ограничим себя выбором темы и тщательным удержанием внимания на фигурах, наделенных биографическим измерением, – рассказывает историю посредством огромного вала перечислений – наводняющих флешбеки, интимные сцены и обыкновенные передвижения персонажей из точки А в точку Б, – создается впечатление непросматриваемого грозового фронта, неясной оптики, серьезно затемняющей ментальную панораму, конвенционально предлагаемую для соучастия через прописывание ощущений – а не, как в этом случае, ряд объектов, сопряженных с яркими эпитетами, – что ведет размышление к наблюдению и обратно, производя иллюзию мысли сквозь наблюдение, как будто некая опора для сознания имеет шансы на обретение самости в отдаче категориальной выборке:
Алкогольный румянец, когда увеличенные органы фильтрации в нем работают за пределами своих возможностей! Алые щеки алкоголика! Алкоголь, когда он становится постоянным химическим реактивом в жизни человеческих клеток! Томление, неотъемлемое от начала пути вечерней выпивки! Лопнувшие сосуды, разбросанные, будто веснушки, по переносице, за толстыми линзами очков! Вечное течение из носа! Слезящиеся глаза! Разрастание – в разуме алкоголика – человеческого бытия, когда пафос жизни становится невыносим! Томление и сантименты, сопровождающие все!
К этому чаще необязательное, чем нет, прибавление в виде навязчивого курсива – не выглядящего более или менее уместным по-английски, чем по-русски, – курсива, знаменующего включение в-от контекст(а) разных режимов, которые не в ладу с основным тоном повествования. Включая режим – для чего, собственно? Драма приобретает эффект витража, хрупкого наслоения ядовитого контраста цветов и богатых изобилием узоров, формирующих подобие динамики людской жизни, наслоение и подобие, поверх откоментированные неким пуританским злословцем – допустим, Коттоном Мэзером, симпатию к письму и истерическому курсиву которого Муди открыто признавал, – что позволяет моментами вытянуть плоскость текста для обнаружения значимости в обыденном, неких особенностей, не всегда благожелательно воспринимаемых.
Итого два характерных приема, несущих повествование – которое укладывается в синопсис люди плутают по ночному городу в попытке отыскать лад, – организуют обилие случайных совпадений, разрешающих частные противоречия, что читается как признание – не без напоминания об эмоциональной вовлеченности Хекса в протестантскую эстетику, – например, в сцене из его детских лет:
Ну хорошо, а теперь, пока кушаете сладости, слушайте, мальчики и девочки, историю рождения младенца Иисуса...
– историю, завлекающую всех детей группы, после которой воспитательница задает вопрос, желая на который дать свой ответ, Хекс тянет руку, не получая возможности для его озвучивания, – повинное письмо постсекулярного века о тяготении к вере в надмирный промысел для нарративного сближения и развития безвыходных или инертных ситуаций. Из этого рождается подозрение, что перечисление в тексте одновременно говорит сколь о наблюдении, столь о выжидании, как и об истощении вариаций до обнаружения категориальной развилки на грамматическом уровне.