Кому бы ни был неизвестен писатель Рик Муди, корифей американской эпистолографии, силами Pollen press, бывших Pollen fanzine, его издание Пурпурной Америки, первой интерпретации на русском, обречено стать значимым для служб этого текста – уделяющего внимание, скорее, разделяемому желанию россиян приобщиться к боли англоязычного мира, – текста, в котором наперво стоит упомянуть, по каким причинам перевод Сергея Карпова – одного из самых деятельных укротителей штатного иноязычия, – является не переводом в строгом смысле, бесспорно им пребывая. Отдельная благодарность за скромное вмешательство в книгу двум редакторам, Климу Токареву и Антону Аверину, которые дали место для концентрации сентиментальности и большей невнятицы – и даже если это не намеренно, то невыразимо благоприятственно, по какой причине все слова ниже способны оставаться искренними.
В открывающей сцене протагонист Хекс Рейтлифф, интеллигентный заика, приехавший из Нью-Йорка в Коннектикут, чтобы проведать свою мать, страдающую от рассеянного склероза, несет ее на ежедневную процедуру купания в ванную комнату первого этажа (first-floor), ставшего на русском вторым – перенося воображаемое действие в некий параллельный Великобританский Коннектикут, где первым этажом в основном англичане зовут знакомый нам, гражданам РФ, второй, – отчего Хекс выглядит значительно мужественнее и сильнее, чем представлено в романе на родном для автора языке. Само же омывание описано с использованием псевдосакральной, околопротестантской тональности – префиксы не унижающие таланта Муди, а подчеркивающие следование за неловким поведением сына, который всматривается в интимные зоны матери, принюхивается к ее коже и:
…все-таки желает подольше продлить этот дополнительный недуг…
– эксклюзивный для русских читателей плеоназм «подольше продлить» характеризует Хекса как человека поэтической чувствительности: письмо неграмотно вытягивается, рифмуясь с желанием длить момент лелеяния болезни.
Позже, когда мама Хекса, Билли, наблюдает за сыном, ищущим за открытой дверцей холодильной камеры слабоалкогольный напиток (далее в тексте курсив авторский):
…сын, нервно подравнивая ноготь зубами (Не виси на дверце холодильника, хочется сказать ему) хлопает этой самой дверцей…
– немногие догадаются, кто из двух персонажей к кому обращается: Билли хочет обратиться к сыну или Хекс желает в раздражительности проговорить себе наставление, где в оригинале мы застаем более мягкое please просьбы и однозначное she wants to say, рожденное паралитическим безмолвием. В русской версии тема разреженной коммуникации, необходимости догадываться о простом, не оставляет читателя в комфортной позиции наблюдателя – приватно лелеящего свою пассивность за занавесью букв и авторским авторитетом, – а приглашает к риску для приоткрывания романной ткани.
Завершить догадку о стихийном преображении книги хочется сценой, дающей ход основному конфликту бытового плана: отчим Хекса, следивший и ухаживавший за Билли многие годы, ушел из дома (скобки мои):
...ее муж ушел, а Хекс, контуженный новостями, безжизненно падает на стул за кухонным столом и массирует серые глазницы короткими и пухлыми пальцамм, в которой (sic!) за прошлым неумолимо следует будущее, тут эта последовательность неизбежно распадается.
Ошарашенный Хекс в сглаженной авторской версии, тяжело упав на стул, стоявший у стола, массирует себе глазницы, от давления пальцев видя за ними суггестивные узоры, которые Муди подхватывает в попытке объяснить. Мы же, читая цитату выше, становимся свидетелями развития Китоновского толка: герой видит замолченные флешбеки, опрокидывается на противоположную часть стола, резко завершая свое падение на стуле, чтобы после, если верить местоимению «которой», оказаться в центре вихря образов, вдохновленного фигурой матери, а не лишь физическими манипуляциями с глазницами.