Несобственно-прямая речь с обилием курсива и волнового циклона производственных – по большому счету незначимых для драмы, – деталей, соседствующих с одержимостью редко используемыми в разговоре словами, – ставят Муди в позицию регистратора кадров туманных сознаний главных героев, взрощенных его же воображением. Как бы проглядывание в туманность образов для их прояснения, чтобы впоследствии встретиться на полпути к ясности, не потеряв от смутного характера процесса формирования каждого отдельного образа, – скажем, в момент галлюцинаторного, и совсем негероического, испытания Хекса, который по ряду недопониманий оказывается в роли жертвы, бегущей по лесу от разъяренных жителей города, принявших его за взломщика, чтобы запыхавшись, настигнув тишину, встретиться с мальчиком, а может, наложением теней, приближенных к утраченному ребенку, свободному и беззаботному, каким Хексу не вышло быть:
Хекс ловит себя на желании чем-то поделиться с мальчиком, каким-нибудь советом, афористичной безделицей, пока не приехала полиция, не посадила его на свое недоступное ребенку заднее сиденье и не забрала в кутузку. Хексу хочется воспользоваться моментом, предостеречь мальчика о соблазнах и западнях современной Америки; хочется благожелательно протянуть руку дружбы. На данном странном пике его приключений это кажется важным. И Хекс начинает, пьяно запинаясь, рассказывать о сиянии ночи, ее лунном свете и ливнях, о стратегической важности осени, об одиночестве и женщинах и не успевает спохватиться…
– в очередной раз срываясь от социального к телу – частной трагедии и камерным радостям, в своей обобщенной форме предположительно разделяемых каждым, – обратившись к поэтизму обыденности поименования. Курсива в этой сцене меньше, а значит, как мы способны догадаться, пафос в ней не требует графического усиления, в предложенной сборке проговаривается весомое, обнаруживая тем самым изрядную полярность с роскошеством орнаментики иных мест романа – пышности, часто подающейся фурнитурно, овеществленно, находя соответствие в академическом образовании персонажей романа, выходцев из среднего класса, вокруг которых знакомое обилие сакральных знаков, тематических блоков, коммерческих символов вводится в повествование факультативно, кафедрально, позже обретая очертания выпуска из университета в свободное плавание на конкуретный рынок труда, обретая в водной глади очертания прогулки по супермаркету, когда не знаешь, что купить, а главное, в каком из тематических рядов тебе следует быть, чтобы не чувствовать тревоги об упущенной выгоде, – и для убедительности, что текст способен пробудить столь резкий аффектационный скачок, следует взглянуть на воспоминание о подготовке к ремонту нового дома Билли, бывшей на тот момент в здравии. Слова Мэвис Элсворт, дизайнера интерьеров:
…и, в конце концов, она только оправлялась после статуса вдовы и снова становилась собой. И я первая была солидарна в необходимости полного косметического ремонта, сверху донизу. <...> Поэтому мы с Билли остановились на принципе практичного и игривого диалога старого и нового. К примеру, традиционные дуб и мрамор, материалы ее антикварных шкафчиков и столов, будут сосуществовать с новыми стильными объектами. <...> Билли склонялась к строгости, к доколумбовскому вокабуляру, к черно-белым берберским коврам, и необожженному кирпичу, и темно-серой драпировке на фоне бледно-льняной отделки. <...> и единственное исключение в этой зарождавшейся юго-западной палитре можно найти в комнате, которую мы закончили первой, в комнате ее сына.
А сын – чей биологический отец получил смертельную дозу радиации во время одного из неудачных экспериментов в здании, отданном для ядерных исследований близ мест испытаний ядерного оружия, – вышел из этой комнаты в мир республиканцем и культурным протестантом, чтобы в итоге получить лунный удар, побудивший его передать накопленную мудрость молодому миражу не-себя, в еще одном перечислении, тонально идентичном описанию интерьера другим человеком.