Полуостров Грака очень странный, технически интересный в том отношении, как долго можно длить описание плутания по открытым просторам, колесить побережье, с постоянством захаживая в захолустные домики, выжидания на ногах событий от темного дома, пребывая наедине с единственной его жительницей, при сведении пробуждающейся меланхолии с теплотой памяти и горячечностью обещания, где копеечные фабулы проявляют микротональности, что местами зачаровывает, не лишая веса вопрос: почему Грак нашел для себя оголенную демонстрацию техники финальной, – сложно предположить ясный и одновременно убедительный ответ, будто с уходом занятой городской жизни или краха больших конфликтов, их места в жизни буржуа, разряжения любимого французами обрамления семейным или чувственным бытом, ушла нужда в той литературе, которую Грак был способен предложить.

На ум приходит проза, многие обязательно уточнят поэта, Шамшада Абдуллаева, когда ветер или галька начинают главенствовать, взгляд вдаль, позволительный на природе, рождает череду соответствий и определений, чтобы надежные «будто» и «как если» возвратили к персонажу, вблизи которого раскрывается панорама, и тут же главное отличие, кроме места действия, в отсутствии у Грака ориентального провинциализма и обязательных кивков в сторону предметов, разносящих музыку или кино, – строгость предложений, подчеркивающая метафизическую невовлеченность, показную афилософичность описаний.

Послесловие переводчика Виктора Лапицкого, о десятилетней трате усилий которого мне наполовину жаль, интереснее, чем схематичная сценически и чопорная, если всматриваться в построение фраз, прозы Грака в Полуострове, чего я в ней сперва не заметил, увлекшись отделенной от триптиха Дорогой, которую прочитал два раза, с обсуждаемым сборником три, но большая дистанция разворачивания остальных новелл проявила узкое применение экспертно освоенного технического навыка. Местами напоминает У. Гэсса, его художества мне так же больно читать, я был бы рад облегченной доступности всего собрания его эссеистики, за что он бы меня высмеял, если бы удосужился заметить. Грак же, наоборот, после своего финального броска занимал франкоговорящий мир в основном литературоведчеством и мемуарами, – поддержал бы мою догадку, что вот к этому куда желаннее было бы обратиться – он не отяжеляет себя фантазиями, когда разговор заходит о сценариях, или должных сменять друг друга сценах, где внешнее богатство, от которого мемуарная проза обычно отталкивается, уверен, замечательно сходится с его словарной орнаментикой.

Концептуально можно представить, что Грак делал нечто схожее Руанскому собору Моне, разве что акцентировавшись вместо одного обзорного пункта на описаниии видоизменения стихий, текстур, когда восприятие выдает зависимость от случайных ассоциаций и воспоминаний, связанных с конкретным фабульно, и все же аллегорическим по духу, переживанием. И композиционной монотонности чередования: сел, поехал, вспомнил, сравнил, описал, – такое понимание все равно не оправдывает в полной мере, если обратиться к трюизму об уступании прозы живописи в единомоментности представления. Граковское дробление образа на слова слабо защищает от падения головы в сон прежде, чем цельность успеет оформиться. И изредка нам хочется только этого – помощи ухода в глубину собственного сновидения.