Если Стив Томасула в своем ИН&ОЗ, который Pollen Press выпустили перед Пурпурной Америкой, выдал сказку для почитателей дел главного редактора издательства Владимира Вертинского – отметившегося фразой если наша книга похожа на BMW, то, значит, у нас все получилось, – какими почитателями, скорее всего, являются представители среднего класса, лелеящие мечту о творческом начинании, что у Томасулы приобретает пафос коуч-спича, – у Муди публикация более тонкая в контексте современных РФ-реалий. Для иллюстрации чего лучше обратиться к сцене ближе к финалу романа, где Хекс в компании подруги детства и вместе с тем новообретенной возлюбленной – Джейн Ингерсолл, привлеченной, как и мы, читатели, через обстоятельства ухаживания за матерью-инвалидом, – приезжают в церковь, переоборудованную под современный ночной клуб:
Бывшая церковь. Внутри просторнее, чем имеет право любая церковь. Зал с баром, танцполом и лестницей в подвал, в угрюмое подсознательное, где наверняка монтеры из «Электрик Боут», профсоюзные сварщики и заклепщики, висят на стальных тросах над своими доминами (женщинами в балетных пачках или перьевых боа, в золотом ламе, или в стразах, или в свитерах двухниточной вязки), или кадеты с подводного флота, или ядерные инженеры в кожанной полицейской форме и пробковых шлемах, которых женщины гоняют хлыстами. Это в подвале. А на танцполе идеально синхронными волнами покачиваются парни, по двое и четверо, под шум клуба, пустившего корни в этом городе несколько лет назад, под искусственное анонимное синтезаторное вещание, упорядоченное на вертушке и цифровом пульте безликими диджеями. Техно-мусор – разве что с редкой песней от музыканта, ранее известного как Принс, – в самый раз для Гротона с его хай-теком и военно-экономическими депрессиями.
Алкоголизированная оптика Хекса сбраживает картину до зрелища этического и духовного краха, из скептицизма наделяя важными ролями танцующих постояльцев. Автор вмешивается, придавая веса брезгливости персонажа, размышлявшего моментом назад о судьбе своей матери после припадка, о разговоре по душам с Лу Слоуном, о крене своей жизни в водоворот ярких сигналов и громкой музыки в декорациях некогда сакрального. Полнейший упадок, стоящий слов более точных и детальных, если бы они были разрешены. Не стоит обвинять тех, кто увидит в этой сцене эксклюзивное для Америки чувство потерянности, затронувшее самое простое – агентность, какое чувство распростерлось за границы одной страны, своим яростным колебанием изломав картины мира, сформированные иными обстоятельствами, оттого на самом деле требующей как другой постановки проблем, так и кардинально отличных решений. Такого взгляда легко достичь, игнорируя ближайшее окружение с обязательным перекладыванием бремени вовне, когда краем глаза образ зацепит край мысли. В этом случае нас все же интересует конкретика текста.
Когда Хекс испытывает подобия очищающего опыта, должных научать протагониста поведению, достойному протестанта, когда ухаживает за матерью, не сбрасывая с себя это обязательство, когда ведет ее в ресторан, чтобы засвидетельствовать ее позор бесконтрольного отправления малой нужды за столиком, где ему приходится за ней убирать, когда теряется в лесу, в котором напрямую сталкивается со своим прошлым и возможным будущим, когда получает по лицу от коллеги своего отчима за колкости, что напоминает ему о собственной уязвимости, а затем проводит ночь с любовью своей юности, неуклюже и стыдливо, обретая партнера, готового терпеть его заскоки, – все из очищения перевоплощается в фортификацию эго, усиление, которое даже случайный взрыв машины, взятой напрокат, обжигает, как глину, содействуя метафизическому неизменению:
«Таурус» утомленно издает стук. Звук воспламенения горелки бойлера. Вспыхивает неэтилированный бензин. На парковке. Выгорают пучки сорняков, чернеют побуревшие одуванчики, с полдесятка. Рейтлифф бросается на возгорание, с пиджаком. Он начинает с одного конца. Кусты пламени ему по колено. Пиджак – твидовый, хорошо горит. Хексу приходится с ним расстаться.