Велецкие тетради

«...Кто вообще такие успешные люди? Исчерпывающее определение таково: это люди, которые добились успеха. Тавтология? – в общем, да. Однако человеческое сознание устроено так, что легко превращает явление в сущность. Почему этот конкретный человек является нашим начальником? Очевидно, потому что он обладает соответствующими качествами – его "начальственность" не есть стечение обстоятельств, это его сущность. Потому даже много лет спустя встретив бывшего руководителя, человек может сохранять к нему некоторый пиетет – это не столько вопрос привычки, сколько следствие восприятия бывшего начальника как "сущностного" начальника. Но. Быть начальником для человека N – это просто роль, а не его суть, не его "судьба".

На самом элементарном уровне такое смешение сущности и роли проявляется уже в восприятии родителей: редко кто способен осознать, что мама и папа перед тем, как стать таковыми, гораздо дольше не были ни мамой, ни папой. Они сначала люди, а потом уже родители – но ребенок никогда не знал их не-родителями, а потому отождествляет явление родительства с природой этих конкретных людей.

Вследствие этого успешный человек, явленный миру уже в своей успешности, автоматически этим "миром" считается не просто достигшим успеха, но обладающим успешностью как качеством. Происходит замечательная подмена: явление гипостазируется в сущность, а конструкция "успешный человек – это тот, кто добился успеха" подменяется конструкцией "тот, кто добился успеха, сделал это благодаря своей успешности". Успешность как следствие успеха полагается его причиной, успешность как модус (вторичное, акцидентальное свойство) превращается в атрибут (в субстанциональное свойство, то есть в то, что составляет его сущность).

Казалось бы, вся эта конструкция выглядит громоздко. На самом деле, она элементарна: тот, кто сильно озабочен тем, как стать успешным, видит успешных людей и воспринимает их случайный (потому что успех – дело случая) социальный статус как сущностное, личное качество. "Он успешен потому, что успешен по своей сути".

Пока такие выводы остаются на уровне теории, их можно назвать проявлением мифологического мышления. Но в тот момент, когда человек пытается подражать чужой успешности, его усилия уже являются проявлением мышления магического...».

«Рылся в черновиках, нашел два стихотворения от 2015 года, которые никогда не публиковал.

С тех пор окромя "Маргиналии к Евтушенко" я стихов не писал. И не думаю, что когда-нибудь буду (хотя мало ли – потому назову их, на столичный манер, крайними). Девать их некуда – так что пусть будут.

Если стихи понравятся – значит я вынул их из черновиковой пыли не зря. Если нет – значит правильно я в свое время решил закончить с поэзией и переключиться на другие жанры.

<...>

Триптих

За неумением что-то сваять или нарисовать
Так, чтоб не ужаснулся самый лояльный критик,
Я положу заместо иконки во всюду носимую кладь
Лист бумаги, где напечатан нижеизложенный три́птих:

Слева в зеленом дамочка, трех абортиков мамочка,
На щечке милая ямочка, каждая щечка – яблочко,
В правой руке веревка, в левой руке – часы.
Во взгляде – вселенская драма, смешенье стыда и срама,
Фигура – без лишнего грамма, вокруг – неровная рама,
Над рамой с ошибками анаграмма
Буквами, подтекшими на манер слезы.

Справа лютый волчара, смахивающий на овчара,
С дотошностью HR-а и яростью янычара
Обгладывающий младенца в чепчике набекрень.
Тихо смеется младенец в коконе полотенец
В круге странных виденьиц, воображения пленниц,
И раны заживают как обмотанный заусенец,
Стягиваются как бальзаковская шагрень.

Над ними – камера-обскура: отображенная натура
Внутри нее темна и хму́ра, как предсказания авгу́ра,
Но можно в ней увидеть действо, точнее говоря – сюжет,
Пускай с визуальной мутью и неочевидной сутью –
Там женщина кормит грудью, сочащейся кровью-ртутью,
Волчонка, впервые дающего волю клыку-орудью,
Острому как табаско, прямому как рикошет.

В центре глаз без зрачка, рулетка без волчка,
Колокол без язычка, карета без облучка,
Танцующий без мозжечка, скрипачущий без смычка,
Вдобавок – ямщик без вожжей, богач без грошей,
Рикша без ноши, масон без ложи,
А также некто на меня похожий,
Перманентно падающий без толчка».

«На самом деле люди редко анализируют морфемы. Ну вот, например, слово образование. Часто вы задумывались над тем, что речь идет о формировании образа? Вот не думаю. Или слово изменение. Слышится ли вам тут что-то родственное измене? Слова-то однокоренные (и с одной приставкой) – оба образованы от слова менять (которое, в свою очередь, образовано от мены). Но почему же мы не связываем образование с образом, а изменение – с изменой (по крайней мере, автоматически)? Да все просто: мы думаем о значении слов, а не об их звучании, а тем более не думаем об этимологии.

Возьмем еще несколько примеров. Вот мой любимый: понятие долга известно всем нам в обоих своих значениях: нравственном и экономическом. Но разве когда мы слышим "каждый человек должен...", мы вспоминаем об экономике, вспоминаем о том, что у долга есть кредитор? Нет, не вспоминаем. Но представим себе, что пройдут тысячи лет, и харизматический хайдеггероподобный иностранный профессор будет рассуждать об удивительном русском слове долг – и станет втирать студентам, что мало перевести этот долг на свой язык – нужно еще и понять, вчувствоваться, вслушаться в логос народа, для которого нравственное и экономическое существовало в единстве... Но ведь все мы понимаем, что это будет спекуляция – и не более того...».

«Заканчивать произведения суицидом – это, обыкновенно, свидетельство либо лени, либо беспомощности автора. "Как завершить рассказ о герое? – избавиться от него. Нет человека – нет проблемы". Увы, проблема есть – и это проблема того, что для столь отчаянного поступка у героя должны быть сверхмощные мотивации. Но и они никогда не могут быть достаточными – потому что в нашей культуре самоубийству не принято искать оправданий. Следовательно, для него нет логических обоснований по типу "после события X люди обычно принимают решение не жить". Это необязательный поступок. Следовательно, невозможно сделать логичное самоубийство по принципу "с N произошло это и это, а потому он с необходимостью самоликвидировался".

Я не говорю, что такой финал всегда плох. Но обыкновенно он не продиктован ничем кроме желания автора 1) придать опусу лишнего драматизма и/или 2) сократить себе рабочий день.

Кстати, в чеховской "Чайке" тоже в конце самоубийство – и именно оно подпортило мне впечатление от пьесы (в целом замечательной). По мне так было бы лучше, если это действие герою (вновь – он уже пытался) не удалось. Открытый финал без суицида ничего бы не изменил и, к тому же, в большей степени соответствовал бы эстетике Антон Палыча. К тому же "Чайка" – это комедия, а самоубийство добавляет в нее ненужную трагедийность...».

«...К сожалению, "старопатриотизм" пережил скептиков – и в последние годы расцвел новыми красками. Теперь уже не знаешь, как их именовать – они нычне молоды как никогда. Пожалуй, лучше всего подходит слово "охранители". Не потому, что они что-то там реально охраняют, а потому, что думают, что охраняют. Беда в том, что все, что они берут под свою "защиту" – это понятия и явления XIX–XX (а то и XXI) веков, которые они натягивают на предшествующую историю. Конкретику охранители не любят – они всегда используют слова с плавающими значениями: традиционные ценности, цивилизационные коды, глубины народной души, "Россия – подножие престола Господня", мистическое тело народа, сакральность.

Сталкиваясь в публичном пространстве с охранителями, я всегда ощущаю себя человеком с другой планеты. Но вот только сейчас я понял, что меня особенно в них раздражает – причина не только в идейных, но и в этико-эстетических разногласиях. Дело в том, эти люди без умолку болтают о самых возвышенных вещах с непостижимой для моего ума бесцеремонностью и безответственностью, с той самой напыщенностью, о которой писал Лабрюйер. Они нимало не заботятся о логичности своих высказываний, а тем более об их истинности – хотя, казалось бы, именно суждения о выспренном требуют от говорящего максимальной учтивости. Если совсем прямо, охранители не отвечают за базар. В них нет ни толики такта, ни грамма уважения к тому, что сами они (на словах) считают самым сокровенным. Ляпнуть что в голову взбредет, но при этом упрекать других в недостаточном трепете и благоговении перед предметом ляпанья – в этом все охранительство...».

Из «Маргиналии к Д. Андрееву»:

«...А вот пронзительные строки о работе в сталинских лагерях – где сначала говорится о каторжном труде, а потом (на контрасте) – о внутренней свободе, которую можно сохранить в любых условиях:

"Нет, не зодчим, дворцы
создающим под солнцем и ветром,
Купола и венцы
возводя в голубой окоём –
В недрах русской тюрьмы
я тружусь над таинственным метром
До рассветной каймы
в тусклооком окошке моем.

Дни скорбей и труда –
эти грузные, косные годы
Рухнут вниз, как обвал, –
уже вольные дали видны, –
Никогда, никогда
не впивал я столь дивной свободы,
Никогда не вдыхал всею грудью такой глубины!"

И вот мы окольным путем все же подходим к "Симфонии городского дня" – изначально я планировал писать только о ней, но отвлекся. Удивительное дело – это поэма (пусть и не очень большая по объему) с постоянно меняющимся размером. Но читается она на одном дыхании. В ней четыре части, соответствующие временам суток. Написанная в 1950-м году в тюрьме, она поразительно наглядно описывает обычный рабочий день в сталинском СССР. Андреев не ставит себе задачу изобразить советские реалии в черном свете, нет – многие описания даже могут показаться привлекательными, например (в части третьей, в "Вечерней идиллии"):

"Юркают по зеркалу вертлявые байдарки,
Яхты наклоняются, как ласточки легки...
Ластятся прохладою ласкающие парки,
Яркими настурциями рдеют цветники.

С гомоном и шутками толпясь у сатураторов,
Дружески отхлебывают пенистый оршад
Юноши с квадратными плечами гладиаторов,
Девушки хохочущие платьями шуршат".

Однако через всю поэму проходит единый мотив: противостояние беспомощной одинокой творческой души механическому чудищу, Человекобогу (то есть антиподу Богочеловека). Да, победить эту дьявольскую по замыслу и человеческую по содержанию машину одному человеку невозможно, но от нее можно бежать в иные миры в редкие ночные часы. Все остальное время душа, перемалываемая бесчеловечными жерновами, совершенно бессильна. Андреев неслучайно назвал поэму симфонией – это не комплимент, а указание на значение слова – речь о созвучии. Вдумаемся: человек от природы свободен – следовательно, если миллионы людей действуют в унисон, то они лишены воли: должен быть дирижер, который заставляет их играть свои партии синхронно. Речь не о конкретном диктаторе и даже не о партии – речь о поистине демонической силе, превращающей царство свободы в царство механики, подданными которого являются измельченные-измельчавшие люди:

"Тешатся масштабами. Веруют в размеры.
Радуются милостям, долдонят в барабан...
Это – нянчит отпрысков великая химера,
Это – их баюкает стальной Левиафан.

Прядают, соседствуют, несутся, возвращаются,
Мечутся, засасываясь в омут бытия,
Кружатся, вращаются, вращаются, вращаются
Утлые молекулы чудовищного Я".

Но, как уже было сказано, ночью богочеловеческому в человеке все же удается вырваться из жерновов государственной необходимости, несмотря на понимание, что на рассвете вновь придет Человекобог...».

«Качественное русское искусство: против грубых нарративов»

По приглашению Романа Антоновского принял участие в нижегородском форуме «Русский культурный код XXI века», проходившем в Университете Минина и Пожарского.

Изначально планировалось мое участие в философской секции, но в итоге я записался в «Кино и театр».

Выступил с темой «Качественное русское искусство: против грубых нарративов». Говорил о том, что прямая пропаганда в искусстве не работает, а потому надо делать упор не на идеи, а на качество.

Как это уже не раз бывало, мое выступление было встречено «прохладно». Во мне, как обычно, увидели чуть ли не либерала, не понимающего всю глубину наших глубин. А вот публика, кажется, осталась довольна.

Хочу поблагодарить организаторов – в том числе за прекрасную экскурсию по центру Нижнего Новгорода. Рад был познакомиться со многими деятелями культуры, которых до этого долгое время читал и смотрел.

Ниже публикую аудиозапись выступления.

P.S. На фото мое лицо, когда я услышал, что чудовищный Дисней развратил миллионы русских душ.

#русскийкультурныйкод21

«...Что нам сообщается выше?
1) В начале были бог и материя;
2) Материя вечна, но способна рождать;
3) Материя способна рождать сама из себя без посторонней помощи благодаря внутренней плодотворной силе;
4) Материя равно космическая природа и космос;
5) Материя неравно пустое пространство (космическое место);
6) Место объемлет всю природу (то есть всю материю);
7) Место способно рождать только при воздействии иной природы;
8) Место нерождено;
9) Материя – лоно для зачатия всех вещей.

Для лучшего понимания противоречивости этих пунктов «Асклепия», сократим их до четырех (кое-какие друг с другом согласуются, а потому мы их объединим):
I. Вначале были бог и материя.
II. Материя (не-пространство, космос, космическая природа) нерождена и способна рождать вещи из себя.
III. Место (пустое пространство космоса) нерождено и не способно рождать из себя.
IV. Материя – лоно для зачатия всех вещей.

Каждый пункт опровергает предыдущий. Если вначале были только бог и материя, никем не рожденные, но откуда тогда взялось пустое пространство, которое, оказывается, тоже нерождено? Если материя – это саморождающая природа, а место (пустое пространство) – восприемница иной природы (по-видимому, духа), то почему тогда лоном для вещей названа материя, а не место? Ситуация усугубляется присутствием еще двух первоначал – духа и умопостигаемого бога, информация о которых вносит в описанную картину еще больше сумятицы...».

«...с детства слышу разговоры о том, что если б Россия не была такой крупной, «жили бы мы как в Швейцарии». Пример со Швейцарией неудачен в принципе, поскольку эта тихая мирная горная страна на деле является самой милитаризированной в мире. Но заменим это высказывание на «жили бы мы как в Чехии». Да, конечно, будучи маленьким государством, можно жить как в Чехии. А можно как в Албании. Или в Бангладеше. Или на Гаити. Тут как повезет – как между собой договорятся старшие державы, в сферу интересов которых входит это маленькое государство. Чтобы не зависеть от их прихоти, чтобы решать свою судьбу самостоятельно, маленькими быть нельзя: занимаясь политикой, в лучшем случае будешь шастать по иностранным посольствам, в худшем – будешь помножен на ноль вместе со своим государством. Притом, последнее возможно при самых разных обстоятельствах – как при конфликте крупных игроков, так и при их полном согласии – «а давай их попилим!».

Вообще, самой решать свою судьбу – роскошь для любой нации – что во времена Демосфена, что сегодня. Мечтать о превращении большой страны в маленькую – все равно, что здоровому мечтать о переломе позвоночника: «пособия платят, коляску дают, работать не надо, парковка специальная, везде можно без очереди – кайф!». Действительно, кайф – до первого сломанного лифта, до первого желания свободно прогуляться пешком. До первого пожара, в конце концов».

Свежий текст: мысли, навеянные свидетельствами Авла Геллия и Плутарха о Демосфене.

«Вот тот же Гришковец пишет: «Если звонил Ваня – этот звонок сулил что-то приятное и не усложняющее жизнь». Но вот вопрос – откуда такая тяга к упрощению у обоих собеседников? Вот в том-то и соль: «Вани» обычно делят всех людей на тех, с кем «прикольно», и тех, кто «грузит», на «классных» и «напряжных». Вот что им нравится: собрать у себя побольше первых и поменьше вторых, потом оставить их («а чего, пусть у меня потусят, не жалко»), поехать к Сержику, затащить его друзей навернуть пельмешек, выменять у Альбертика кашне на портсигар, пошататься по городским крышам, без звонка заявиться к Жоржику («мы тут рядом шли, брат, сто лет не виделись, это Сержик!»), послать Жоржика за котлетками и потом до утра брататься и слушать винтажный винил с приятелем Альбертика, имени которого не только не запомнил, но и не спросил. Ай-на-нэ.

Это одна крайность. Но есть и обратная – отсутствие способности и желания как-либо открываться. Такой образ жизни по определению менее доступен для внешних взоров – но недавно прекрасный образчик был явлен миру в интервью некоего Юрия Ханона каналу «Ещенепознер» – советую ознакомиться. Поначалу образ мыслей этого человека кажется притягательным, а потому не удивительно, что в комментариях зрители поют ему дифирамбы. Однако, если прислушаться к тому, что и как говорит Ханон, становится ясно, что герметичный способ существования – не столько результат внутренней независимости, сколько вынужденная самооборона...».

«...То есть мода постепенно приобретает содержание, хотя в момент своего появления она была просто формой. И, глядя на то, какую форму (моду и стиль) выбирает та или иная женщина, мужчина ассоциирует получившийся образ с набором ранее идеализированных черт.

Понаблюдайте в коллективах – люди месяцами работают бок о бок, но вдруг одна барышня меняет стиль одежды. И отношение к ней меняется. Но не потому, что раньше она носила скрывавший тело длинный плащ, а теперь пришла топлесс – нет, одежды на ней может быть ровно столько же или больше. Изменился образ – и коллега, вообще не обращавший на нее никакого внимания, вдруг может начать нарезать круги. А другой, который раньше терся около нее, вдруг перестает общаться. Человек-то вроде тот же, в чем же дело? На самом деле нет – не тот же, а изменившийся, поменявший содержание и заявивший об этом новом содержании через новую систему знаков...».

Публикация ссылок-визиток с небольшими цитатами показала себя еще лучше, чем я ожидал.

Так что буду постить выдержки и из более ранних подзамочных текстов – благо за два с лишним года на платном аккаунте их скопилось сотни.

«...Эта самая «бесплотность», судя по всему, являлась эстетическим принципом Газданова. В романе «Ночные дороги» (который, в отличии от «Пробуждения» я настоятельно рекомендую к прочтению) он описывал свои таксистские будни. Большинство персонажей «Дорог» – алкаши и проститутки. Но автор говорит о них не потому, что испытывает притяжение к социальному дну, а потому, что работа с этим контингентом входила в его «должностные обязанности». Газданов – не Бодлер, не Достоевский, не Селин, не Уэлш, не Лимонов (и уж, тем паче, не Аполлинер) – он не упивается перверсими, о которых пишет, да и пишет он о них без свойственных означенным авторам деталей. Позиция Газданова – беспристрастный наблюдатель и странник (никак не ассоциирующий себя с окружающим паноптикумом). Им он – русский гастарбайтер – в то время и был. Максимум, что он себе позволял – это удивление и презрение – вот, например:

«Только в Париже, на ночных его улицах, я увидел нищих, которые не вызывали сожаления; и сколько я ни старался себе внушить, что нельзя же это так оставить и нельзя дойти до такой степени очерствения, что их вид у тебя не вызывает ничего, кроме отвращения, – я не мог ничего с собой поделать. Я никогда не мог забыть, как однажды поздно ночью ко мне подошла женщина, одетая в черные лохмотья, с грязно-седыми, нечесаными волосами; она приблизилась вплотную ко мне, так, что я почувствовал тот сложный и тяжелый запах, который исходил от нее, и что-то пробормотала, чего я не разобрал; я вынул монету ей, но она отказалась и продолжала бормотать. – Что же тебе нужно? – сказал я. – Ты идешь со мной? – спросила она, собираясь взять меня под руку. – Что? – сказал я с изумлением. – Ты с ума сошла? – Она отступила на шаг и более отчетливо ответила, что найдутся другие, лучше меня, – и исчезла».

То, что в этом и других описаниях, нет ни толики сладострастия (по принципу «так мерзко, что глаз не оторвать»), Газданов доказал в поздних романах и рассказах, где тема плоти или отсутствует или сильно ретуширована...».