Шум в сердце

я мыслю… следовательно, я веганю © Мария Зарич

«В докладе, опубликованном WikiLeaks ещё в 2009 году, были рассекречены беседы между руководителями Nestlé и американскими чиновниками. Руководители Nestlé заявили, что, согласно их исследованиям, в течение следующих 30 лет мир столкнётся с нехваткой пресной воды; одной из главных причин этой катастрофы станет глобальный спрос на мясо».

«Амазония — крупнейший регион влажных тропических лесов в бассейне реки Амазонки на севере Южной Америки. И этот древний мир, отличающийся невероятным биологическим разнообразием, постепенно исчезает.

Многие полагают, что соя, выращиваемая в Бразилии, предназначена для питания людей. На самом деле менее 6% сои идёт в пищу человеку. Подавляющая часть урожая выращивается для производства кормов: сою экспортируют по всему миру, чтобы кормить миллиарды кур, свиней и коров, а также триллионы рыб.

Тропические леса не только служат домом для миллионов видов диких животных и растений, но и играют важнейшую роль в регулировании состава атмосферы. День за днём ​​они поглощают углекислый газ и вырабатывают миллиарды тонн кислорода. Ежегодно вырубают около 18 миллионов акров леса — площадь, сопоставимая с территорией Панамы. К настоящему времени уничтожена примерно половина зрелых тропических лесов Земли; по прогнозам некоторых учёных, если не будут приняты решительные меры на глобальном уровне, то к 2030 году от них останется лишь 10%.

Сотни представителей коренных народов Амазонии лишаются своих деревень, которые сжигают дотла. Людей насильно изгоняют с родных земель, а многих из них убивают вооружённые формирования, действующие в интересах агробизнеса и стремящиеся превратить джунгли в сельскохозяйственные угодья для выращивания сои на корм».

«В то время как одни регионы мира страдают от катастрофических наводнений, в других местах наблюдается обратная картина. Значительная часть планеты всё чаще сталкивается с экстремальной засухой, уничтожающей тысячи тонн урожая.

В Альмерии, расположенной на юге Испании, 31 000 гектаров земли занимают крытые овощные фермы. Альмерия производит половину всех свежих фруктов и овощей в Европе, являющихся важнейшим компонентом продовольственной системы континента. Однако Испания уже 20 лет страдает от засухи, которая, по мнению экспертов по климату, тесно связана с изменением климата. [Комментарий:] “Что касается воды, то правда заключается в том, что засуха в Испании превратилась в настоящую катастрофу. Наши урожаи резко сокращаются. Люди не осознают, что продовольственная система рушится”.

В результате сдвига в глобальной климатической системе усугубилась и засуха в Африке. Реки и озёра, снабжающие сотни миллионов людей пресной питьевой водой, начали пересыхать. По мере того, как из-за этих истощающихся ресурсов вспыхивают всё новые и новые конфликты, мы наблюдаем рождение массового исхода людей, отчаянно борющихся за выживание, на север. Климатические беженцы рискуют всем, чтобы добраться до того, что им видится безопасными берегами Европы. В ответ Испания построила массивную стену, которая проходит вдоль её южной границы в Мелилье. Тысячи беженцев стремятся прорваться через пограничные заграждения, перегружая испанскую полицию. На фоне прогнозов о том, что эта миграционная тенденция будет усиливаться, становится всё более очевидным, что мир к ней не готов».

Жаль, что невеганы вынуждены это поддерживать, потому что только в ПЭЖ есть белок и железо, выделения и плоть дешевле круп, бобовых и сезонных овощей, а личный отказ ни на что не влияет 🤡

Посыл Эйкен совпадает с тем, что уже много лет шлют корпорации и политики. В октябре 2001 года член Палаты представителей США Скотт Макиннис и другие республиканцы направили письмо в «Сьерра-клуб», «Гринпис», Национальную федерацию охраны дикой природы, «Справедливость для Земли», Всемирный фонд дикой природы, Лигу избирателей за охрану природы и Совет по защите природных ресурсов: «Наша Нация начинает процесс восстановления и исцеления после трагедии 11 сентября. Мы считаем, что американцам любого происхождения и политических взглядов крайне важно отречься от терроризма во всех его формах и проявлениях». Этим организациям было сказано, что они должны публично осудить ALF, ELF и подобные им группировки, совершившие диверсии, «не менее прискорбные», чем нападение на Всемирный торговый центр. Им был назначен крайний срок, и в заявлениях для прессы говорилось, что в случае отказа в отношении них будет проведено расследование. Все лидеры национального природоохранного движения дали клятву верности.

Некоторые из них ощетинились в своих ответах. Другие ухватились за возможность продемонстрировать, что действуют по надлежащим каналам. Национальная федерация охраны дикой природы не только ответила на письмо Макинниса, но и направила собственное письмо в The New York Times, призывая других выступить с критикой. «Сьерра-клуб» и до этого предлагал денежное вознаграждение за информацию, которая помогла бы схватить саботажников, а «Гринпис» давно старается осуждать подпольных активистов изо всех сил. Джордж Нетеркатт, республиканец из штата Вашингтон и спонсор законопроекта о борьбе с экотерроризмом, пожалуй, лучше всех обозначил этот принцип вины по ассоциации: «Национальные природоохранные организации должны знать, что они либо с нами, либо против нас. Им нужно выбрать, на чьей они стороне, и знать, что мы будем наблюдать. Финансирование и укрывательство террористов ничем не отличается от непосредственного совершения терактов. Эти опасные и заблудшие фанатики должны остаться без помощи и утешения. Таковы моральные рамки».

Моральные рамки сложились по мере того, как все как будто «становятся зелёными». Сама судья Эйкен на одном из предыдущих слушаний по вынесению приговора отметила, что до «переломного момента», возможно, ещё лет десять, и Эл Гор, один из наиболее уважаемых и влиятельных представителей природоохранного движения, призвал к нарушению закона, сказав: «Не понимаю, где вся молодёжь и почему она не блокирует бульдозеры». В докладе, подготовленном для Пентагона, говорилось, что проблема изменения климата «должна выйти за рамки научных дискуссий и стать вопросом национальной безопасности США» (эти опасения приведут к созданию нового центра по изучению изменения климата при ЦРУ). Если состояние планеты действительно настолько плачевно, то это должно вызывать тревогу. Если приближается глобальный экологический коллапс, будет ли уместным ответом ещё одна петиция? Достаточно ли просто перейти на компактные люминесцентные лампы? Как далеко можно зайти, когда на кону стоит жизнь на планете?

В данном политическом контексте быть «с нами», как выразился Нетеркатт, значит не задавать вопросов. Есть правильный путь социальных изменений и неправильный. Неправильный путь — и радикальные убеждения, которые его подпитывают, — просто не подлежит обсуждению. Правильный путь, путь «с нами», — конвенциональный, медленный, законный и, самое главное, не вызывающий опасений, безобидный. Активисты должны говорить неудобную правду, не причиняя никому чрезмерных неудобств. Любой, кто считает иначе или отказывается осуждать тех, кто считает иначе, — «против нас» и будет наказан соответствующим образом.

#цитаты@theungrievables Уилла Поттера из книги “Green Is the New Red: An Insider’s Account of a Social Movement Under Siege” (City Lights, 2011, pp. 191–192)

Ранее в ходе судебного процесса адвокат защиты Эндрю Эрба предупредил присяжных, что им предстоит прочесть некоторые неприятные публикации в Интернете. «Я буду честен с вами», — сказал он. — «Это больше панк-рок, чем Бетховен». Его замечание должно было быть оскорбительным, но случайно он докопался до более глубокой сути, имеющей решающее значение для любого обсуждения радикальных движений за права животных и защиту окружающей среды: чтобы понять их, нужно немного разбираться в панк-роке.

Согласно общепринятому представлению о панке, панк — это проявление дерзости. Кожаные куртки, зелёные ирокезы и средние пальцы. Много средних пальцев. Панк ассоциируется либо с нигилизмом в духе «Да пошёл он, этот мир!», либо с подростковым бунтарством а-ля «Как тебе мой шипованный ремень?». Всё это, конечно, имело место в панк-субкультурах, но было и нечто большее — как и в культуре хиппи, не сводившейся к пацифистским символам и длинным волосам.

Нельзя отрицать, что панк и хардкор оказали значительное и продолжительное влияние на эти движения. Род Коронадо стал веганом в 1986 году из-за текста песни группы Conflict под названием This Is the A.L.F.; позже он сам создал ячейки Фронта освобождения животных. Прежде чем стать представителем Фронта освобождения Земли, Крейг Роузбро впервые столкнулся с радикальной политикой благодаря таким группам, как Crass, Subhumans и Citizen Fish. В 1980-х, когда вопросы защиты прав животных и окружающей среды были далеки от мейнстрима, их активно поднимали многие панк-группы.

Для следующего поколения активистов хардкор 1990-х был ещё более влиятельным. Сцена была далеко не однородной, но такие группы, как Earth Crisis, внедрили воинствующую политику защиты прав животных и окружающей среды в культуру: «Уничтожьте машины, которые убивают леса, которые уродуют землю; / Экотаж, когда попытки рассуждать логически терпят неудачу и больше не имеют смысла». Питер Янг, один из первых активистов, осуждённых за терроризм в отношении животноводческих предприятий, говорит, что именно веганская стрейтэдж культура вдохновила его на набеги на зверофермы; другие, очевидно, чувствовали то же самое, цитируя хардкорные тексты в своих коммюнике. Мало кто во внешнем мире знал, что означает слово «веган» или как оно произносится, но большая часть хардкор-сцены придерживалась веганства и поддерживала права животных.

Несмотря на нехватку исследований о влиянии панка на движение за права животных и экологический активизм, были установлены некоторые связи. Например, исследование, проведённое социологиней Элизабет Черри, показало, что у «панк-веганов» более сильная, чётко выраженная и долговременная приверженность зоозащитной деятельности, чем у «не-панк-веганов». Это не из-за музыкальных групп или моды, утверждает Черри. Это всё из-за сообщества.

Это не значит, что между музыкой и движением существует прямая причинно-следственная связь в духе Типпер Гор. Панк-пластинки не превращают подростков в саботажников. Возможно, те же люди, которых привлекает агрессивная музыка аутсайдеров, тяготеют и к агрессивному активизму аутсайдеров.

Возможно также, что панк-сцена оказывает длительное влияние на тех, кто в неё вовлечён, и определяет их взаимодействие с миром. Пожалуй, единственный панк-канон, применимый ко всем музыкальным стилям и субкультурам, заключается в том, что если вы хотите что-то сделать, просто пойдите и сделайте это сами. Не ждите разрешения или одобрения. Соберите группу, организуйте концерт, нарисуйте флаер, выпустите зин, распланируйте тур. Если нужно что-то сделать, сделайте это.

Пятеро из шести обвиняемых по делу SHAC связаны с панк- и хардкор-сценой (Кевину Кьонаасу больше по душе Джастин Тимберлейк), и все они придерживаются принципа «сделай сам». Однако вместо того, чтобы записать семидюймовый сингл, они решили закрыть транснациональную корпорацию.

#цитаты@theungrievables Уилла Поттера из книги “Green Is the New Red: An Insider’s Account of a Social Movement Under Siege” (City Lights, 2011, pp. 100–102)

Сочувствовать можно и коровам, и женщинам. И животным, и людям. Не поддерживать сексуально-репродуктивное, физическое и эмоционально-психологическое насилие ни над теми, ни над другими. Очень сложная концепция, понимаю. Кстати, сочувствовать тем, кто не делал и не делает тебе ничего плохого, логичнее, нет? Впрочем, от утверждающих, что женщинам живётся хуже, чем животным, не стоит ждать слишком многого.

«Не навязывайте нам вину, мы просто хотим есть!1»

1. Ешьте, кто вам не даёт. Вкусно, недорого, полезно и сытно можно есть и без эксплуатации животных.

2. Чувствовать вину за то, что причиняешь страдания и боль — нормально. Прекратить причинять страдания и боль — тоже нормально. Не навязывайте насилие и убийства. И вину тем, кто решил не продолжать в них участвовать.

А женщин тоже угнетают «правительства», «корпорации», «институты», «индустрии» и некое безликое «общество»? Или всё же стоящие за ними мужчины, причём все — от Илона Маска до Васи Пупкина? Потребители порнографии не являются частью проблемы, «во всём виноваты производители»? И если животноводы перестанут производить ПЭЖ (хотя с чего бы, имея и государственную, и потребительскую, и материальную, и идеологическую поддержку?), то кто первый начнёт этим возмущаться? Не вы ли, «невиноватые»?..

Бывают худые веганки и толстые (так же, как и невеганки). Бывают психически и физически здоровые, бывают не очень (так же, как и невеганки). Есть те, кто ест много, и те, кто ест мало. Веганство — это не низкокалорийная диета, не ограничение в нутриентах, не РПП, не страдание и не «чистое питание»; это не «дорого» и не «нездорово». Переход на веганство — это акт сопротивления, в том числе повсеместному невежеству и подмене понятий. Чтобы заботиться о себе, не обязательно жертвовать чужими жизнями, планетой и будущим.

Разбираться, «что делать с животными и экологией», вы, очевидно, планируете, стоя посреди бесплодной пустыни среди гор мусора, задыхаясь и умирая от жажды? А «свергать власть мужчин» — чесанием языков в интернете? Ну, удачи. Разбираться будет уже некому — и не с чем.

Одна там площадка запретила объявления о продаже и аренде голубей для выпуска на свадьбах, фотосессиях и проч. Я прочитала об этом аж в трёх каналах (чтоб вы понимали: я не сижу ни в каких соцсетях, кроме Telegram, и каналов читаю буквально полтора десятка). И все такие: «Вау!», «Молодцы!», «Это маленький шаг для животных, но большой для голубей», бла-бла-бла. Победой для голубей это, кстати, не является: их плоть и товарищей «мясных пород» вы можете продавать и покупать спокойно. Так же, как и плоть других животных и продукты сексуально-репродуктивного насилия над ними. Да и самих животных тоже. А если вы охотник, то вы не сможете выложить фото убитого вами «мёртвого животного», но если вы ловите рыб и вялите их трупы, то пожалуйста — это же не животные и не мëртвые.

Вспоминается история про блогера, с особой жестокостью убившего недавно голубя. И комменты, наводнённые раздаваемыми ему диагнозами и пожеланиями схожей участи. От людей, которые ежедневно по несколько раз участвуют и не в таких ужасных вещах по отношению к триллионам живых чувствующих существ.

Заменить леса деревьев на лес брёвен в собственных глазах — ✓

Исключение из определения #2: Видовой терроризм

Практически все определения терроризма, даже предлагаемые «прогрессивными» правозащитниками, полностью исключают из рассмотрения наиболее чрезмерное насилие из всех возможных — то, которое род человеческий применяет против всех нечеловеческих видов. Видизм настолько укоренился в человеческом сознании, что погром в отношении животных даже не рассматривается. Любая попытка представить нечеловеческих животных как невинных жертв насилия, а человеческих — как террористов планетарного масштаба, вызывает недоумение и насмешки.

Но если терроризм связан с умышленным насилием, причиняемым невинным людям по идеологическим, политическим или экономическим мотивам, а животные также являются «личностями» — субъектами жизни, то война людей против животных — это терроризм. Каждый, кто пугает, ранит, мучает и/или убивает животных, — террорист; зверофермы, промышленные животноводческие комплексы, производство фуа-гра, вивисекция и другие виды эксплуатации — это террористические отрасли; а правительства, поддерживающие эти отрасли, — правительства террористических государств. Настоящее оружие массового поражения — это газ, винтовки, электрошокеры, режущие инструменты, вилки и ножи, которые используются для проведения экспериментов, убийства, расчленения и употребления в пищу тел животных.

Количество животных, которых убивают люди, поражает воображение. Только в США ежегодно (1999–2000 гг.):

• более 10 миллиардов животных, используемых в сельском хозяйстве, уничтожаются ради употребления в пищу;
• от 17 до 70 миллионов животных погибают в ходе тестирования и экспериментов;
• более 100 миллионов животных погибают на охоте;
• 7–8 миллионов животных попадают в ловушки или содержатся в неволе ради меха.

Эти цифры не включают миллионы животных, убитых Службой охраны дикой природы Министерства сельского хозяйства США (ранее известной как Служба контроля ущерба, наносимого животными) для защиты коров и буйволиц на животноводческих фермах; 55 000 лошадей, убитых и переработанных для потребления человеком; бесчисленное количество животных, эксплуатируемых и убитых различными отраслями индустрии «развлечений»; и другие формы убийства со стороны человеческих хищников.

Для животных каждая секунда — это атака 11 сентября.

#цитаты@theungrievables д-ра Стивена Беста и Энтони Ночеллы из эссе “Defining Terrorism” из антологии “Terrorists or Freedom Fighters? Reflections on the Liberation of Animals” (Lantern Books, 2004, pp. 367–368)

Одна из главных ироний нашего времени заключается в том, что в рамках эксплуататорского и материалистического этоса капитализма собственность и неодушевлённые предметы считаются более священными, чем жизнь, поэтому уничтожение живых существ и мира природы является законным и (по мнению слишком многих) этически приемлемым занятием, в то время как разрушение того, что используется для убийства животных и разграбления земли, считается незаконным, аморальным и даже «террористическим» действием. Владельцы норковых ферм — добропорядочные граждане, но те, кто выпускает их пленниц на волю до того, как им свернут шею, — экотеррористы. Права частной или корпоративной собственности на животных и землю защищены и имеют приоритет над нашим общим наследием — планетой и благополучием всех будущих поколений. Государство прибегает к драконовским мерам, принимая такие законы, как «Патриотический акт», но борцов за права животных и радикальных экологов обвиняют в использовании тактики запугивания. В средствах массовой информации, судах, законодательных органах и корпоративном дискурсе Фронт освобождения животных называют преступной силой, действующей незаконно, в то время как общество по большей части игнорирует незаконные действия корпораций и государства.

Поджог вивисекционной исследовательской лаборатории считается более отвратительным деянием, чем анальное поражение лис электрическим током или проведение тестов на полулетальную дозу, при которых в организм животных вводят промышленные химикаты до тех пор, пока половина из них не погибнет. Потеря одного здания считается более заслуживающей внимания, чем уничтожение тропических лесов или исчезновение видов. Критики жалуются на возможность физического насилия со стороны Фронта освобождения животных, но умолкают перед лицом реальности государственного терроризма, массовых убийств животных и разрушения окружающей среды в глобальном масштабе. Они порицают угрозы смертью, но никогда — смерть. Они осуждают давление активистов на эксплуататоров животных, но оправдывают насилие, совершаемое всякими головорезами непосредственно против этих активистов. В США полно антиправительственных группировок и групп ненависти, от неонацистов-ополченцев до правых христианских фанатиков, за которыми тянется длинный шлейф насилия, в том числе бомбардировка сотен людей в Оклахома-Сити; тем не менее государство позиционирует Фронт освобождения животных как более опасную «внутреннюю террористическую» угрозу, чем все остальные. В то время как «Аль-Каида» и различные террористические ячейки открыто угрожают новыми атаками на страну, ФБР задействует сотни агентов и растрачивает миллионы долларов на преследование активистов, спасающих кошек и собак. Тех, кто эксплуатирует людей, животных и природу, величают «учёными», «разработчиками» или «бизнесменами», а тех, кто осмеливается покушаться на собственность власть имущих, клеймят «террористами». Это игра в извращённую семантику, в которой те, кто монополизирует власть, монополизируют и смысл.

#цитаты@theungrievables д-ра Стивена Беста и Энтони Ночеллы из эссе “Behind the Mask: Uncovering the Animal Liberation Front” из антологии “Terrorists or Freedom Fighters? Reflections on the Liberation of Animals” (Lantern Books, 2004, pp. 48–49)

Экотерроризм — это преступление, совершённое во имя спасения природы. (Официальное определение ФБР США; автор термина — Рон Арнолд, экс-исполнительный вице-президент Центра защиты свободного предпринимательства)

Точно так же, как в 1980-х годах латиноамериканские крестьяне, требовавшие земли и справедливой оплаты труда, были объявлены коммунистами, так и сегодняшних активистов, защищающих природу от атаки корпораций, называют террористами. Точно так же, как корпоративно-государственный комплекс США использовал термин «коммунизм» для распространения насилия под морально приемлемым прикрытием (борьба с «коммунистической угрозой») через жестокие диктатуры, хунты и эскадроны смерти, теперь он использует дискурс о «терроризме» для дискредитации активистов и продвижения террористических планов правящих сил. Предыдущая «красная угроза» значительно ослабила движения за социальную справедливость, бросив тень подозрения на их патриотическую целостность; сейчас же корпоративно-государственный комплекс и средства массовой информации фабрикуют «зелёную угрозу», чтобы узаконить войну против движений, которые они считают опасными для мифического американского жизненного уклада.

#цитаты@theungrievables д-ра Стивена Беста и Энтони Ночеллы из эссе “Behind the Mask: Uncovering the Animal Liberation Front” из антологии “Terrorists or Freedom Fighters? Reflections on the Liberation of Animals” (Lantern Books, 2004, p. 35)

Однако Топси не была анонимной фигурой — животным без истории и идентичности. Скорее она была фигурой, с которой зрители могли легко себя отождествить. Она достигла определённой известности за время своего многолетнего рабства, развлекая публику в цирке. Она была известна тем, что балансировала своим огромным телом на маленьком велосипеде и ездила на нём по арене. У неё также было имя. Стоит отметить, что имя «Топси» не только наделило её обаятельным идентификатором, но и превратило в потенциально опасное животное. Доан указывает, что «имя Топси неизбежно перекликается с расовой политикой “Хижины дяди Тома”, а также с колониалистскими устремлениями, воплощёнными в репертуаре цирка» (2002, 152). Лиза Картрайт добавляет: «В луна-парке слоны также использовались в постановках, имитирующих “экзотические” культуры. Превратившись из покорного животного в жестокого зверя, Топси стала объектом западных тревог, связанных с сопротивлением колониальной власти» (1995, 18). Смерть Топси, таким образом, несла в себе значительную репрезентативную нагрузку, поскольку Топси символизировала многое — прирученное животное джунглей, горячо любимую цирковую артистку, опасного монстра, колонизированного Другого. Те, кто чувствовал связь с Топси и боролся за её жизнь, не стали бы смотреть фильм Эдисона, не испытав глубокого чувства утраты и не взглянув на Топси сочувствующим, «тварным» взглядом. Даже сегодня многие из тех, кто случайно натыкается на «Казнь слона» на YouTube, не остаются равнодушными — о чём свидетельствуют многочисленные посвящения Топси. В 1944 году, когда сгорел луна-парк, пожар стал известен как «Месть Топси». В 2003-м Музей Кони-Айленда установил мемориал Топси, а в 2007-м художница Сью Коу в сотрудничестве с исследователем Кимом Столлвудом создала серию работ, посвящённых Топси.

[1] Актуальные фильмы (actuality films), также называемые «актуалите» или «реалите», были первыми в истории кинофильмами, представляя собой примитивную форму документального кино; их длина составляла 17 метров, а длительность примерно 50 секунд.

[2] Электрическим оборудованием для казни занимался сотрудник компании Эдисона, а саму казнь засняли репортёры из его студии. Эдисон не имел к казни Топси непосредственного отношения — прим. пер.

[3] На самом деле азиатская — прим. пер.

[3/3]

Фильм начинается с того, как дрессировщик ведёт Топси к камере. На заднем плане — толпы зрителей. Сначала Топси стоит одна, но позже её привязывают к столбу. Затем мы видим испуганную Топси в аппаратуре для экзекуции. Она смотрит в камеру, её правая нога беспокойно царапает землю; внезапно мы видим, как из-под её ног поднимается дым, постепенно окутывая её тело. Она наклоняется вперёд влево от экрана. Через десять секунд дым рассеивается. Топси лежит на земле, её тело дёргается ещё несколько секунд. Затем она замирает. Зритель имеет прямой обзор. Топси выставлена ​​напоказ, словно в цирке. Вопрос о том, имеет ли она право умереть в уединении, не поднимается.

В своих рассуждениях о смерти в документальном кино Вивиан Собчак утверждает, что смерть «спутывает все коды» репрезентации: «Мы никогда не “видим” смерть на экране и не понимаем её видимой стабильности или контуров. Вместо этого мы видим активность и остатки умирания. В то время как бытие может быть визуально представлено в его описании преднамеренного поведения (“обладание бытием”, конкретно воплощённое в действии, выраженном в видимом мире), небытие невидимо. Оно лежит за порогом видимости и репрезентации» (Carnal Thoughts: Embodiment and Moving Image Culture. University of California Press. 2004. 233). Всё, что могут видеть зрители фильма, — это действия, связанные с актом умирания. Падение Топси, её подёргивания, внезапный переход от движения к неподвижности — эти события делают её смерть, казалось бы, видимой, но сам момент смерти нельзя увидеть, его можно только зафиксировать, как произошедший. Собчак считает, что в нашей «высокотехнологичной культуре […] смерть стала восприниматься и пониматься как объективный “технический феномен” тела, а не как субъективный телесный опыт» (2004, 234). Удар электрическим током, нанесённый Топси, определённо является частью этого нового технического феномена смерти; он не только запечатлён на плёнке, но и способ её умерщвления подвержен влиянию нового изобретения современности. Для самой же Топси смерть, по словам Собчак, — это «субъективный телесный опыт» (2004, 234).

Лиза Картрайт пишет, что фильм Эдисона «документирует момент смерти слона», а также «общественное восхищение научными технологиями» и их способностью «определять ход жизни и смерти живых существ, даже таких физически и символически могущественных, как слон» (1995, 18): «“Казнь слона” демонстрирует общественную увлечённость казнью, а также что эта увлечённость была частью более широкого научного восхищения инструментализацией жизни и смерти. Зрители получали “научное” удовольствие от зрелища смерти, заключавшееся в наблюдении за точным моментом смерти и многократном изучении этого момента на плёнке» (1995, 42). Непосредственно до изобретения киноплёнки учёные начали экспериментировать с электрическим током, чтобы определить точное количество заряда, необходимое для мгновенной смерти. Эксперименты проводили на собаках, лошадях, кошках и одном орангутане, многие из которых умерли мучительной смертью. На случай, если Топси не умрёт сразу, ей давали морковь, смешанную с 460 г цианида калия, что привело бы к смерти мучительной и продолжительной. Публичная казнь Топси была призвана удовлетворить человеческое желание увидеть смерть воочию. Толпы людей пришли, чтобы увидеть наказание Топси и удостовериться в силе электрического тока, способного мгновенно убить крупное животное: «Полторы тысячи человек наблюдали за происходящим, затаив дыхание» (The New York World, 5.01.1903).

[2/3]

Барбара Крид «Казнь слона» («Смерть животных на экране: Кино и этика»)

#переводы@theungrievables

В первые годы существования кинематографа публика проявляла большой интерес к его потенциальной способности запечатлеть момент смерти в реальных событиях и вымышленных сюжетах. Процветал «фильм о казни». Одним из ранних примеров является фильм Томаса Эдисона 1895 года «Казнь Марии Стюарт», создававший иллюзию обезглавливания. Зрители смотрели фильм через кинетоскоп. Их завораживал новый медиум и его возможности. Способна ли плёнка запечатлеть мимолётный эпизод и долгосрочное событие, может ли она запечатлеть что угодно и вообще всё — даже момент смерти? Согласно Мэри Энн Доан, вопрос сводился к возможности отображения — «отображения эфемерного, архивируемости присутствия» (The Emergence of Cinematic Time: Modernity, Contingency, the Archive. Harvard University Press. 2002. 24–5).

Первые документальные фильмы [1] стремились запечатлеть реальность, зафиксировав настоящий момент времени. Спрос на демонстрацию смерти на экране привёл к созданию кинореконструкций других казней, включая «Обезглавливание китайского заключённого» (Любин, 1900) и «Казнь Чолгоша» (1901). В 1903 году Эдисон [2] снял шестидесятисекундный документальный фильм «Казнь слона», имеющий историческую ценность по ряду причин: это был первый фильм о живой казни животного; он вызвал общественную дискуссию о гуманном и жестоком обращении с животными; и он ещё раз подтвердил важную роль животных в истории кинематографа с точки зрения как технологий, так и тематики. Как объясняет Джонатан Бёрт: «Постоянно повышая значимость тела животного и насыщая визуальную культуру всеми формами изображений животных, кино поднимает вопросы о месте животного в современности на стыке технологий и проблем обращения с ним» (Animals in Film. Reaktion Books. 2002. 87). Четырёхтонная африканская [3] слониха Топси выступала по всей территории США более 28 лет. Последние годы своей жизни она провела в зоопарке на Кони-Айленде. Топси становилась всё более агрессивной; убила трёх дрессировщиков. Когда последний из них, известный своей жестокостью, попытался скормить ей зажжённую сигарету, она его раздавила. Таблоиды широко осветили казнь Топси, и более 1500 человек заплатили за то, чтобы посмотреть на это событие, которое произошло в луна-парке на Кони-Айленде. Судя по всему, популярность Топси у публики возросла в результате смертей дрессировщиков. Лиза Картрайт отмечает, что «неуправляемый, убивающий людей зверь был гораздо более захватывающим зрелищем, чем послушное животное» (Screening the Body: Tracing Medicine’s Visual Culture. University of Minnesota Press. 1995. 17).

Сначала чиновники обсуждали возможность повесить Топси. Других слонов вешали и до, и после казни Топси. В Европе с XIII по XVIII вв. животных часто обвиняли в преступлениях против людей, предоставляли им адвоката и судили. В своей книге «Уголовное преследование и смертная казнь животных» Эдвард Эванс описывает почти двести судебных процессов над животными, включая лошадей, свиней, быков, коров, овец и собак. Одних обвиняли в нанесении ущерба имуществу и отправляли в ссылку, других — в убийстве человека, за что их казнили через повешение. В случае с Топси, однако, Американское общество по предотвращению жестокого обращения с животными выразило протест. В дискуссию вмешался Эдисон и предложил провести казнь посредством электричества. Это считалось предпочтительнее повешения, поскольку казнь на электрическом стуле применялась к людям с 1890 года и доказала свою надёжность. Парк развлечений поручил Эдисону построить конструкцию, подходящую для казни такого крупного животного, как слон. Главным намерением Эдисона было дискредитировать новую форму электричества — переменный ток Джорджа Уэстингауза, который бросал вызов его собственному изобретению — постоянному току. Топси была привязана между двумя столбами, к её ногам были прикреплены деревянные сандалии с медными электродами, а медный провод тянулся к электростанции Эдисона. В тело слонихи был подан электрический разряд напряжением 6600 вольт.

[1/3]

После отступлений про растения и религию Гелдерлоос обращается к наиболее распространённому возражению против веганства: «Если у веганов есть веские этические аргументы в пользу веганства, зачем им вообще приводить аргументы, основанные на здоровье? Если люди рассматривают веганство по этическим соображениям, другие веганы должны поддерживать их, честно рассказывая как о рисках для здоровья, так и о пользе для здоровья. Моя подруга, которая никогда не принимала мои аргументы против веганства, в конце концов отказалась от него после десяти лет только тогда, когда её организм сам этого потребовал. У неё развились анемия, сильный дефицит витамина B12 и депрессия». Как видите, друзья Гелдерлооса также умом не блещут. Что делала эта подруга, чтобы избежать своих дефицитов? Если она B12-диссидентка, то при чём здесь веганство? Как она их лечила — прикладывала куски плоти к голове, а затем употребляла внутрь? Или пришлось НАКОНЕЦ купить таблетки (относительно железа ПЭЖ тоже не панацея, если ты женщина)? Животноедение не является здоровым по умолчанию: точно так же нужно следить за дефицитами, сдавать анализы, принимать добавки, составлять рацион, etc. Ну и вообще: почему Гелдерлоосу нужны другие аргументы, кроме того, что убивать норм?..

И, конечно же, «веганство — это дорого». Эмброш парирует: «Левые создают ложную дихотомию, где с одной стороны — всеядные представители рабочего класса, а с другой — веганы из среднего и высшего классов. Они критикуют веганство за “классизм” — как будто “низшие” классы не способны делать моральный выбор (и жить в соответствии с ним). Даже в тех случаях, когда привилегии играют роль, есть существенная разница между действиями, которые укрепляют привилегии, и действиями, которые их расходуют. Веганство относится ко второму типу». У меня же появляется вопрос: почему я, веганка из России с зарплатой в районе финансового статуса, слышу это от белого мужчины с американским гражданством, который немало путешествовал по миру и жил в разных странах?! Видимо, небедный Гелдерлоос судит исключительно по себе и своему окружению, в котором бедняков нет. А нИчЁ тОт ФаКт, что чем беднее люди, тем меньше ПЭЖ в их рационе (либо они такого качества, что даже с точки зрения здоровья уж лучше бы их не было)? Зубы сводит от «дорого, для богатых», ибо всё с точностью до наоборот.

Такие дела. Есть у Гелдерлооса и здравые замечания; 1) к сожалению, редкий веган долетит хотя бы до середины его потока сознания; 2) к счастью, все они уже приняты во внимание и освещаются как в теории, так и на практике гораздо более сведущими людьми — причём и левыми, и веганами.

«Всё или ничего» — удобная позиция, чтобы выбирать «ничего». Ничего не выбираем, ничего не решаем, ни на что не влияем, ни за что не отвечаем — тоже очень удобная позиция оставаться объектом и вечной жертвой, даже не пытаясь вернуть себе агентность и субъектность везде, где можно в существующей системе. Не брать на себя ответственность за собственные действия — максимально аполитично. Капитализм не является препятствием для сострадания или первопричиной эксплуатации животных. Также в капитализме невозможен настоящий анархизм, но себя Гелдерлоос всё-таки считает анархистом. Как он борется с системой? По пунктам, пожалуйста. (Всегда поражали эти заявления: сначала капитализм/патриархат свергнем, затем займёмся неважными проблемами типа изменения климата. Или это тонкий расчёт на массовое вымирание в результате омни- и экоцида? После нас хоть потоп, нет людей — нет проблем!) «Легче представить конец света, чем конец капитализма»? Но с концом света наступит и конец капитализма! Воистину: «Чем менее осязаема та или иная утопия, тем более она привлекательна в глазах определённых людей. Утопический менталитет, похоже, таков: обсудим детали после революции. Присутствует и квазиэсхатологический элемент; люди рисуют сценарии, в которых человечество сталкивается со своей последней битвой или находится на пороге неизбежной революции, и указывают на события, которые интерпретируются как предзнаменования, предвещающие “крах системы”. В подобных сценариях идея морального прогресса и поэтапного улучшения, конечно же, совершенно бессмысленна — напротив, она откладывает столь необходимый и долгожданный конфликт/революцию».

Насчёт потребления: это только с ПЭЖ работает? (Не)потребление порнографии или (не)использование бьюти-практик тоже ни на что не влияет? Не убивать людей глупо, ведь убийства не прекращаются? Несмотря на то, что нужно стремиться к поиску наилучших решений, наихудший сценарий в случае победы веганства — экологически усовершенствованная форма капитализма с наименьшими страданиями. Наихудший сценарий в случае Питера Гелдерлооса? Меня и наилучший-то пугает. «Миллиарды животных страдают и умирают без необходимости. Надежда Гелдерлооса на постцивилизационную утопию нисколько не улучшит их положение. Он удобно откладывает реальное решение до краха капитализма. Веганство, с другой стороны, может быть не таким удобным, но, по крайней мере, оно пытается решить проблему страданий животных здесь и сейчас».

Гелдерлоос называет веганство псевдоидеологией, «а суть любой идеологии, — утверждает он, — в том, что вам не подобает от неё отказываться». И многие веганы, по его словам, «не могут отличить тех, кто ещё не столкнулся с предлагаемыми ими новыми идеями, от тех, кто усвоил эти идеи и движется дальше». В то же время веганство не является идеологией, «потому что не существует даже расплывчатых руководящих принципов, которых придерживались бы все веганы». Если у вас сложилось впечатление, что эти заявления противоречат друг другу, то это потому, что так оно и есть. Кроме того, он именует веганство «минимальной практикой воздержания». Серьёзно? «Для большинства людей полная смена рациона питания и образа жизни — это не мелочь; это большой шаг, который кардинально меняет их отношение к еде, к производству продуктов питания, к своему телу и, наконец, к животным. Для многих это подразумевает фундаментальное изменение мышления, а изменение мышления — необходимое условие для реальных перемен. Если мы хотим добиться морального прогресса, мы должны стремиться избегать морального релятивизма, а взгляд Гелдерлооса, судя по всему, заражён моральным релятивизмом — ужасной болезнью, которая в основном встречается у левых», — подмечает Эмброш.

«Если говорить откровенно, то нравственная норма против убийства кажется мне совершенно отвратительной. Я считаю это отвратительным отрывом от мира природы и нашей животной сущности. Убийство может быть прекрасным. Похоже, что запрет на убийство — это всего лишь завуалированная идея прав. А природа не знает прав; однажды дав нам жизнь, она гарантирует нам лишь неизбежную смерть. В качестве контраргумента можно провести различие между смертью от естественных причин и смертью от убийства, но это лишь усиливает отчуждение между человеком и другими видами животных». О как. Насилие — единственный значимый способ взаимодействия с природой? Возникает ощущение, что понимание анархизма у Гелдерлооса сводится к «воруй, убивай». Из неприродного отторжение вызывает только отказ от насилия в отношении животных? Плюс мечта жить по закону джунглей… А вы точно анархист, а не социал-дарвинист?

Веганство является радикальной (то есть коренной и, следовательно, наиболее последовательной и эффективной) попыткой найти решения моральных и экологических проблем, вызванных животноводческой индустрией. Какие же альтернативы веганству предлагает Гелдерлоос? 1) Захватить землю для создания садов и ферм; содействовать самоорганизации собственного продовольственного снабжения (все ли хотят жить за городом, да ещё и трудиться на ферме?); 2) уйти в лес (и не заниматься ничем, кроме выживания); 3) воровать (no comment); 4) собирать еду (ходить полуголодным и с гарантированными дефицитами). Всё. Предпосылкой для возможности последних из этих практик является существование именно той потребительской культуры, которую Гелдерлоос хочет свергнуть, и ни одно из этих действий не является реальным решением вышеупомянутых проблем. И как данными способами прокормить 8 млрд чел? А никак. Тот факт, что капитализм и промышленное животноводство связаны с мировым голодом, он, конечно, осуждает, но то, что на растительной пище уже сейчас можно прокормить от 12 до 14 млрд, ему тоже не нравится — потому что это на руку Капиталу, Капиталу нужны потребители и рабочая сила. Гелдерлоосу же они не нужны. К его антицивилизационной утопии охотников и собирателей человечество вернётся разве что в результате глобальных катаклизмов — серии экологических катастроф или падения астероида. Зато решится одна проблема: 75% населения Земли будет уничтожено. А оставшееся заживёт себе припеваючи в гармонии с природой. Ну, по Гелдерлоосу. В реальности всё будет not pretty.

«Истинное веганство невозможно для тех, кто живёт в капиталистическом обществе. Нет мясной и овощной промышленности, есть только Капитал, расширяющийся за счёт всего остального.

Веганство не только поощряет невежество в отношении рыночных механизмов, но и отождествляет потребление с самостоятельностью, тем самым продвигая фундаментальный демократический миф. Люди несут ответственность за то, что покупают и потребляют, и поэтому потребительская сфера изображается как сфера свободного выбора, а не как насильственно навязанная роль. Всё насилие и господство капиталистической системы укоренены в роли потребителя, в каждом уголке общества, основанного на производстве, купле-продаже товаров. Эксплуатация животных и разрушение окружающей среды заложены в самой системе. Важно то, что мы боремся с этой системой. То, что мы едим, и то, что мы покупаем или не покупаем, — это выбор, единственные последствия которого — личные.

Каннибализм — это норма нашего мира. В отличие от наивного новичка-вегана, стремящегося изменить мир, мы не обманываем себя, думая, что можем жить в соответствии со своими идеалами».

«Нет никаких сомнений в том, что мир стал бы лучше, если бы люди перестали потреблять то, что мы начали пренебрежительно называть “продуктами животного происхождения”. Это может звучать упрощённо и чрезмерно идеалистично, но это правда», — начинает своё эссе “Defending Veganism, Defending Animal Rights” Герфрид Эмброш — ответ Питеру Гелдерлоосу и его памфлету “Veganism: Why Not”. Он продолжает: «С эволюционной точки зрения, нас должно волновать только наше собственное благополучие и благополучие наших ближайших родственников. Однако, в силу эволюционной необходимости взаимного альтруизма в наших растущих социальных сообществах, мы научились включать в наши моральные рассуждения и незнакомцев, а наша способность сопереживать другим постепенно возрастала. Но что насчёт других видов? Люди, которые понимают, что животные страдают так же, как и мы, и которым становится всё более некомфортно быть соучастниками в производстве их ненужных страданий, по-прежнему составляют крошечное меньшинство. Подавляющее большинство людей не заботится о животных и их благополучии (за исключением “домашних питомцев”, что отражает двойные стандарты). Употребление в пищу определённых животных считается нормальным почти во всём мире. Но это не означает, что это морально и этично».

Что бы ответил на это Гелдерлоос? «Одно из многочисленных этических обоснований веганства утверждает, что веганский образ жизни является единственным последовательным воплощением моральной истины о том, что убивать других животных неправильно. Если моральный запрет на убийство не исходит непосредственно из пацифизма или христианства, он может основываться только на аналогии с фундаментальным анархистским запретом на господство: убийство — это форма господства, и, следовательно, оно противоречит анархизму, за исключением, возможно, случаев самообороны. <…> Хищник не доминирует над жертвой и не отвергает её. Он вступает с ней в отношения, и эти отношения взаимны — или, другими словами, такого рода, которые анархисты должны находить интересными и потенциально вдохновляющими. Если человеческая мораль должна стоять выше естественных отношений, таких, как отношения между хищником и жертвой, то говорить о видовом неравенстве — лицемерие; мы могли бы говорить только о спасении. А если мы изменим основу аргументации и укажем на то, что естественные отношения хищника и жертвы отсутствуют в промышленном производстве продуктов питания, то было бы нечестно не признать, что у нас нет внятных моральных угрызений совести по поводу убийства ради еды, а лишь ситуативное неприятие убийства как отрасли промышленности. Но это сделало бы нас в душе луддитами, а не веганами». Жертва вступает в отношения с хищником не добровольно и всячески пытается их избежать, не получая от них никакой выгоды. Это очевидно, если не становиться на сторону сильного. Не говоря уже о том, что люди не хищники (и не Хищники), «убийство — это акт полной объективации; фактически, это высший акт объективации; он тотальный, абсолютный и окончательный. Ничто так ясно не выражает пренебрежение и неуважение к желаниям и интересам другого существа, к его индивидуальности, как его убийство. У львов нет выбора — но у нас есть. Именно этот выбор всё меняет». Но не для Гелдерлооса: