«Нет никаких сомнений в том, что мир стал бы лучше, если бы люди перестали потреблять то, что мы начали пренебрежительно называть “продуктами животного происхождения”. Это может звучать упрощённо и чрезмерно идеалистично, но это правда», — начинает своё эссе “Defending Veganism, Defending Animal Rights” Герфрид Эмброш — ответ Питеру Гелдерлоосу и его памфлету “Veganism: Why Not”. Он продолжает: «С эволюционной точки зрения, нас должно волновать только наше собственное благополучие и благополучие наших ближайших родственников. Однако, в силу эволюционной необходимости взаимного альтруизма в наших растущих социальных сообществах, мы научились включать в наши моральные рассуждения и незнакомцев, а наша способность сопереживать другим постепенно возрастала. Но что насчёт других видов? Люди, которые понимают, что животные страдают так же, как и мы, и которым становится всё более некомфортно быть соучастниками в производстве их ненужных страданий, по-прежнему составляют крошечное меньшинство. Подавляющее большинство людей не заботится о животных и их благополучии (за исключением “домашних питомцев”, что отражает двойные стандарты). Употребление в пищу определённых животных считается нормальным почти во всём мире. Но это не означает, что это морально и этично».

Что бы ответил на это Гелдерлоос? «Одно из многочисленных этических обоснований веганства утверждает, что веганский образ жизни является единственным последовательным воплощением моральной истины о том, что убивать других животных неправильно. Если моральный запрет на убийство не исходит непосредственно из пацифизма или христианства, он может основываться только на аналогии с фундаментальным анархистским запретом на господство: убийство — это форма господства, и, следовательно, оно противоречит анархизму, за исключением, возможно, случаев самообороны. <…> Хищник не доминирует над жертвой и не отвергает её. Он вступает с ней в отношения, и эти отношения взаимны — или, другими словами, такого рода, которые анархисты должны находить интересными и потенциально вдохновляющими. Если человеческая мораль должна стоять выше естественных отношений, таких, как отношения между хищником и жертвой, то говорить о видовом неравенстве — лицемерие; мы могли бы говорить только о спасении. А если мы изменим основу аргументации и укажем на то, что естественные отношения хищника и жертвы отсутствуют в промышленном производстве продуктов питания, то было бы нечестно не признать, что у нас нет внятных моральных угрызений совести по поводу убийства ради еды, а лишь ситуативное неприятие убийства как отрасли промышленности. Но это сделало бы нас в душе луддитами, а не веганами». Жертва вступает в отношения с хищником не добровольно и всячески пытается их избежать, не получая от них никакой выгоды. Это очевидно, если не становиться на сторону сильного. Не говоря уже о том, что люди не хищники (и не Хищники), «убийство — это акт полной объективации; фактически, это высший акт объективации; он тотальный, абсолютный и окончательный. Ничто так ясно не выражает пренебрежение и неуважение к желаниям и интересам другого существа, к его индивидуальности, как его убийство. У львов нет выбора — но у нас есть. Именно этот выбор всё меняет». Но не для Гелдерлооса: