Структура наносит ответный удар

Привет всем читателям!

Меня зовут Андрей Герасимов. Я из Новосибирска. Моя профессия – преподаватель истории и обществознания. Много работал в разных школах и университетах, а также в качестве разработчика дистанционного обучения и частного репетитора.

Сейчас я – аспирант Ратгерского университета. Моя центральная научная тема – советские востоковеды 1950–1970-х годов. Я исследую их и как любопытный кейс для социологии знания и эпистемологии, и как забытых героев Холодной войны и деколонизации. Большинство постов на этом канале – про осмысление этого.

Мои хобби с юности – это спорт (футбол, баскетбол) и музыка (модернизм, прогрессивный метал). Также я люблю бахнуть пивка. Бахнуть пивка с женой – вообще обожаю. Пишу про мои хобби реже, но не с меньшим интересом.

Я веду этот канал исключительно ради обратной связи. Не обязательно позитивной – негативная даже больше приветствуется! Так что обязательно ставьте пальцы или оставляйте комментарии!

Открыл для себя еще одного крутого позднесоветского композитора – Алексея Рыбникова. Ну просто Procol Harum какой-то! Кстати, по забавному совпадению сценарий к этому фильму написал видный востоковед Игорь Можейко.

https://youtu.be/G5MH2cUK5Ls?si=MYM1mN_pT8vXvvim

Я думаю, что люди в принципе не могут познавать людей в точности так же, как природу, поэтому общественные науки всегда обречены быть кентавром из science и art. Мы очень часто выбираем теории не из-за их объяснительной силы, а из-за того, что они обостряют нашу социальную чувствительность или развивают наше социальное воображение. Как я уже как-то писал, Гоффман и Валлерстайн не менее блестящие стилисты, чем исследователи. Уверен, что и в своей дисциплине вы тоже можете сразу вспомнить таких чудо-кентавров.

Уже почти два года у меня была чудная мечта, с которой я почти ни с кем не делился, а именно – стать дипломированным специалистом по интеллектуальной и политической истории Южной Азии. И вот буквально завтра эта мечта начнет осуществляться. Начинаю изучать хинди! Надеюсь, это все приведет меня когда-то к диссертации, в которой эпистемам индийских западоведов будет уделено не меньше места, чем эпистемам советских востоковедов. Давайте все вместе пристегнемся и последуем в новый академический год!

Basically, Латур – это китч для менеджера младшего звена в IT-корпорации. Хотите разобраться в технологиях – лучше почитайте Мамфорда или Киттлера. Ну или Каллона хотя бы. И, ради общества, можете называть социологию Бурдье китчем тоже. Но это китч для учителя обществознания в интернате для трудных подростков. Видите разницу?

The Last Dance

Я наконец-то от корки до корки прочитал «Паскалевские размышления» Бурдье, написанные незадолго до его смерти. Раньше подступался, но не мог закончить. Слишком сложной казалась эта книга. Но теперь проглотил за пару дней и кайфанул. Самое главное – я понял, в каком жанре это написано, а значит, как именно ее надо читать. Нет, это вообще не социологический трактат. Она является разрозненными, фрагментарными размышлениями о разном опыте своего человеческого существования: в академии, на войне, в медиа... Даже вайбы автофикшна заметны. Я бы сказал, что это вообще единственная книга Бурдье, которую нужно полностью воспринимать как философскую.

Но, как всегда, Бурдье не может просто размышлять о том и о сем. Он агрессивно полемизирует. Хотя другими средствами – не социологическими, а в основном риторическими. Конечно, в первую очередь с главным ложным идолом его поколения – Хайдеггером. Собственно, Бурдье пытается доказать читателю, что OG-экзистенциалист – это предшественник теории вероятности, теории игр и программирования, Блез Паскаль, а мудрость раскрученного немецкого гуру – китч для деревенских кулаков.

Вторая персона, которая явно и неявно появляется в самых разных темах, – это Юрген Хабермас. Видно, что Бурдье намного больше его уважает. Но все равно рисует его как доброго, но оторванного от жизни философа. Хабермас, по Бурдье, слишком увлечен абстрактной моралью, но при этом совершенно не разбирается, как живут реальные люди вне академической коммуникации. Возможно, самая интересная линия критики Хабермаса здесь – эстетическая. Бурдье замечает, что искусство невозможно подчинить прозрачной коммуникации. По-настоящему интересный художественный язык непрозрачен. Это так работает. Не надо тут ничего чинить.

Короче. В воображаемом Hall of Fame социологии знания, несомненно, будут Эбботт, Хакинг, Краузе, Рингер... Но величайший для меня – это все-таки Бурдье. Да, он не был идеальным человеком, и в его теоретической системе было много прорех. Но величайших ведь совсем не за безупречность любят. That's why he's the GOAT. THE GOAT!!111

Пространство знания

Прошедший курс позволил мне заново продумать основные вопросы социологии знания и схематично выразить их в виде системы координат. Сразу скажу, что наивные наукометры, вульгарные активисты и просто дураки в схему не поместились. В социологии знания (как и в любом поле) важно принимать тезисы и аргументы коллег всерьез, а не просто отрицать их право на существование. Назовем это минимальной диалектической интуицией. Своего рода входным билетом в дебаты.

Итак, горизонтальная ось – это дуализм коллаборации и конфликта. Вы можете подчеркивать сотрудничество в производстве знания о людях, будь то соавторство, обмен данными или просто вера в категорический императив незаинтересованности. С другой стороны, вы можете утверждать, что наука конфликтна по сути. Она представляет собой борьбу за дефицитные блага: почетные премии, пожизненные контракты, большие гранты, а иногда – за жизнь и смерть.

Вертикальная ось – это дуализм ограничения и выбора. Вы либо можете быть уверены, что существуют универсальные правила, паттерны, сценарии, которые направляют интересы ученых. Надо просто их эксплицировать. Или вы считаете, что в каждой ситуации социального взаимодействия существует неопределенность, а значит, всегда есть хотя бы минимальные альтернативы для каждого типа знания. Экономика может быть совсем другой, психология может быть совсем другой... Сами люди могут быть другими!

Мое главное нововведение по сравнению с давнишними схемами – это эпистемологическая диагональ. Социологи знания, которые верят в ограничение и коллаборацию, с большей вероятностью будут считать, что социальные науки могут быть позитивными науками. А те, кто считает конфликт и выбор более важными чертами социального, скорее, будут принимать неизбежность взаимоисключающих познавательных перспектив. Более того, принимать маргинальные перспективы и критиковать доминирующие.

Принцесса Диана

Я думаю, что самой незаслуженно забытой монографией по социологии знания является «Невидимые колледжи» Дианы Крейн. Забавно, что эта книга в одно время была так популярна за пределами США, что ее и другие близкие по духу исследования даже хотел запретить в СССР Сергей Трапезников, член ЦК, постоянно провоцировавший идеологические проработки сотрудников НИИ. Однако часть монографии все равно как-то была переведена на русский под руководством наукометра и социолога Эдуарда Мирского. Недостаточно знаю историю этих подковерных разборок вокруг Института истории естествознания и техники, так что буду рад, если вы напишете в комменты, как удался этот перевод.

Так в чем важность работы Крейн? Во-первых, она нарушила завет своего учителя Мертона не трогать знание как таковое и стала объяснять развитие математического сообщества – алгебраистов, занимавшихся теорией конечных групп, – через социальные механизмы. Хотя ее пафос был совершенно нерелятивистским, а вполне позитивистским, она все равно прогневала этим математиков, которые написали на книгу несколько негативных рецензий, хотя вряд ли поняли суть ее аргументов.

Во-вторых, в качестве полностью противоположного кейса для фундаментального математического знания она выбрала аграрных социологов как наиболее прикладных и гуманитарных людей. Справедливости ради, многие мертоновцы, околомертоновцы и, конечно, антимертоновцы в то время подступали к социологии социологического знания с разных сторон. Однако именно Крейн сделала самый большой шаг. Почти прыжок для человечества.

В-третьих, пожалуй, самое важное: именно она ввела в социологию знания сетевой анализ, разработав целую серию методологических техник, где библиографические данные дополнялись анкетированием ученых с серией вопросов об их социальных связях. Причем каждая метрика соединялась с каким-то из элементов ее теории науки, будь то распределение ролей внутри колледжа или его стадии эволюции. Это дало социологии знания blueprint, который использовался очень много с тех пор. Можно увидеть ее прямое влияние на Рэндалла Коллинза, Майкла Фаррелла, а также практически любой близкой по теме статьи в AJS или ASR сегодня.

Почему две эти картины? Потому что, на мой взгляд, первая картина Дали замечательно передает представление о социальной реальности в теоретической линии Дюркгейма–Бурдье, а вторая Магритта – Мида–Хакинга. Больше ничего не поясню. Думайте Гуглите!

Channel photo updated

Это тяжело было объяснить, но и «Оппенгеймер», и «Одиссея» неуловимо стилистически напоминали мне лучшие позднесоветские фильмы. В каком-то смысле праймовый Нолан – это последний советский режиссер. Но вот наткнулся на его интервью, и он там говорит, что, адаптируя Гомера, держал в голове «Андрея Рублева» Тарковского по сценарию Кончаловского. Лол. Паззл сложился.

Учиться философствовать заново

Весной и летом мне повезло иметь довольно много свободного времени (особенно в палате, аххаха). Благодаря этому удалось проработать (а где-то хотя бы пролистать) много классических и современных философских текстов. Быть философом выходного дня было продуктивно сразу по трем направлениям. Увы, осень для меня уже фактически наступила и надо разгребать кучу необходимой работы, а потом и учебы. Конца этому не видно. Так что здесь я поделюсь сумбурным отчетом, который, я уверен, когда-нибудь перечитаю, вспомню и двинусь дальше. Почти как Пуанкаре рекомендовал, что делать, когда проблема не решается.

Во-первых, упорной была борьба за мою голову, которую уже много лет оккупировала структуралистская социология в виде Бурдье, Эббота, Краузе и многоголовой гидры сетевых теоретиков (в социологии знания главный из них – это, пожалуй, Рэндалл Коллинз). Не то чтобы структуралисты – это плохой коллективный царь в моей голове. Но я никак не мог найти действительно мощных критиков под стать им. Ну знаете, таких критиков, чтобы обсуждали, но подчинялись. Наконец-то с Камиком, Маккензи и, главное, Яном Хакингом мне удалось найти действительно мощную конструктивистскую оппозицию им, благодаря которой структурализм перестал быть для меня догмой. Есть ли у меня какой-то синтез из структурализма и конструктивизма? Пока нет. Но я двигаюсь к этому!

Во-вторых, у меня была некоторая эрудиция в эпистемологии, но не было собственных ставок. Да и не мог я найти современных авторов, которые по-настоящему проговорили бы ясно то, что я и сам давно думал, но не мог найти точных слов (помните вот эти расплывчатые телеги про познание общества изнутри самого общества?). Мощнейшим откровением для меня стала Стэнфордская школа эпистемологии с ее программой плюралистического реализма. Такой замечательный мэтч с духом социологии знания! Пока я поверхностно разобрался в их идеях за пределами главных работ Хакинга. Во многом потому, что их общая платформа плюрализма выражается в совершенно разных стилях: Картрайт не стесняется несколько провокационно называть себя социалистической позитивисткой; Годфри-Смит заигрывает с модой на новый материализм через философию сознания осьминога; Дюпре – это такой Кассирер, только сегодня; Галисон вообще отказывается делать систематическую философию, а просто пишет интеллектуальную историю разных наук (в соавторстве с Лоррейн Дастон, но не только!). Вот на этой платформе я когда-нибудь еще оттопчусь, а потом оттолкнусь от нее к осмыслению границы социального и реального.

В-третьих, раньше у меня была и фрагментарная эрудиция в эстетике. Вообще, я очень давно понимал, что для социологии знания эстетика, конечно, не сравнится с эпистемологией по важности, но все равно где-то right at the very-very top. Но даже начитанности мне отчаянно не хватало. Моя жена давно обучила меня русскому формализму. Ну и что-то у Канта, Гегеля и Башляра об эстетике я относительно внимательно читал. За последнее время мне удалось все это свести одно с другим для начала (спасибо ИИ-чатам, которые прочитали много моих шизовых интерпретаций Шостаковича и праймовой Метлы!). Но пока я только подступил к понимаю того, что социальное активно граничит с воображаемым не меньше, чем с реальным. Тоже запомню, а продумаю потом!

Отрицающий Пуанкаре + утверждающий Магун, часть вторая

Образ возрастающего ряда чисел Пуанкаре бессознательно транслирует несколько наивную картину научного прогресса как гладкого и кумулятивного накопления истин. Артемий Магун отлично подрывает эту интуицию. Следуя тем же арифметическим аналогиям, он показывает: целые числа на числовой оси с самого начала заданы как положительные и отрицательные. Когда два отрицающих друг друга утверждения претендуют на статус истины одновременно, мы сталкиваемся с противоречием. Проблемы в науке, увы, не могут решиться простым объявлением обеих сторон противоречия истинными. Артемий прав: взаимоуничтожение противоположных смыслов ведет к стерильному нулю, к ничто, к пустоте.

Но дальше он совершает своего рода дезертирство на эпистемологическом фронте. Только почуяв кризис формальной логики, Артемий бросает свой диалектический динамит и начинает по-постмодернистски пританцовывать. Более конкретно: он нетерпеливо переключается на смешение рандомных образов вроде «суверенного акта», «внутреннего Стикса» и «срубания капусты». Короче говоря, вместо методологической программы мы получаем интеллектуализированный бриколаж из эстетик парижского экзистенциализма и московского концептуализма. Здесь я позволю себе стать «живым человеком» по Магуну и скажу этому недисциплинированному панку свое суверенное «Нет!».

Пожалуй, верное направление нужно искать не в философской теории Пуанкаре, а в его математической практике, где кризисы формальной логики его никогда не пугали. Столкнувшись с тупиком, он каждый раз изобретал совершенно новый способ рассуждения, в котором старая проблема просто переставала быть значимой с новой перспективы. Так, исследуя знаменитую Задачу трех тел, он перестал искать ее решение исключительно в виде явной механической формулы и перешел к качественному исследованию структуры динамики. Так возник один из истоков современной теории хаоса (Эндрю Эбботту – привет!).

Нужно рассуждать о познании в математических аналогиях, но сменить фокус: перейти от арифметики к аналитической геометрии. Чтобы решить проблему, нужно перестать видеть познание как узкую числовую дорожку и осознать его как систему координат. Противоречие на одной оси обычно решается выходом во второе измерение. То, что казалось смертельным столкновением в одномерном мире, в двумерных координатах становится просто вектором с новым направлением. Да, позже мы неизбежно столкнемся с противоречием и там, но уже в трехмерном пространстве противоречия двумерного окажутся лишь частными проекциями.

Я бы рассматривал серьезный познавательный акт не как простой подростковый бунт против правил, а как когнитивный подвиг, который одновременно является и сдвигом: это воображение новой метрики, способной расширить наше видение реальности. Как любит говорить коллега Жихаревич, такая метрика всегда будет «нестабильным синтезом», то есть решением лишь временным. Чтобы рассуждать о прогрессе в познании дальше, нам придется подключить еще и интуицию времени и осознать все это как единое пространство-время. Более того – как социальное пространство-время! Ведь утверждения и отрицания истин – это всегда контроверза между живыми людьми. Но это пока всего лишь моя шизотерика, так что более строго о ней – как-нибудь в другой раз.

Структура наносит ответный удар pinned «Социолог Митя Жихаревич во вторник ворвется к нам на стрим и будет доказывать, что позитивизм – вполне прогрессивная позиция в социальных науках. Возможно, вообще самая прогрессивная! Неужели мне придется объединиться с Сюткиным и защищать наследие немецкой…»

Отрицающий Пуанкаре + утверждающий Магун, часть первая

Анри Пуанкаре и Артемий Магун, разделенные социальным пространством-временем, а значит и философскими габитусами, совершенно удивительным образом схожи в постановке своих проблем и предложении их решения. Общая проблема: как примирить в эпистемологии трансцендентальный метод Канта и диалектический метод Гегеля? Как совместить рассмотрение условий существования нашего знания с рассмотрением его постоянного изменения? Общий для них способ: сначала увидеть эту проблему как выражение фундаментальной способности нашего разума: арифметики!

Пуанкаре начинает копать туннель с неокантианских позиций. Однако он упрекает Канта в том, что тот чересчур доверяет трансцендентальным формам, категориям и формальной логике. Формы и категории важны в познании, но в истории математики они не единожды менялись из-за груза противоречий. Например, аксиомы евклидовой геометрии о пространстве ушли в прошлое. Николай Лобачевский предложил совсем другие конвенции вместо них – более универсально удобные. Формальная логика тоже важна, но она отлично работает только внутри сложившихся конвенций о формах и категориях, но не может вывести нас за их пределы. Как же быть?

Основой чистого разума для Пуанкаре является интуиция о бесконечности реальности в сравнении с нашим конечным знанием о реальности. В чем эта комплексная интуиция наиболее просто может быть выражена? В способности каждого к индукции в арифметике. Допустим, у нас есть одно утверждение о реальности. Но мы можем добавить к нему другое утверждение (1+1=2). Потом третье (1+1+1=3). Четвертое… (1+1+1+1=4) Ряд чисел бесконечен. Значит, и утверждения о реальности потенциально бесконечны! Упрощая: мы никогда не узнаем реальность как таковую, но мы можем все больше приближать структуру наших конвенций к математической структуре реальности. Все благодаря интуиции, которая объединяет наш разум и тотальность реальности.

Магун же взрывает динамитом гору навстречу Пуанкаре. По сути, он пытается передать позднего метафизического Гегеля через более аналитический язык Канта. Магун проницательно замечает, как Кант в ранних работах сам любил прямо проводить аналогии философии с арифметикой. Однако, вопреки критике Пуанкаре, сам Кант хорошо понимал, что числовая ось имеет два противоположных направления. Если у нас есть утверждение (1), у него есть арифметическая противоположность (–1). Отсюда берется и язык диалектики! Числовая ось еще со времен своего апгрейда в средневековой Индии бесконечно тянется в две стороны: не только у 1 есть –1, но и у 2 есть –2, у 3 – противоположное ему –3… Каждое из чисел отчасти определяется своей противоположностью. Кроме 0, конечно. Что есть небытие на языке арифметики.

Социолог Митя Жихаревич во вторник ворвется к нам на стрим и будет доказывать, что позитивизм – вполне прогрессивная позиция в социальных науках. Возможно, вообще самая прогрессивная! Неужели мне придется объединиться с Сюткиным и защищать наследие немецкой культуры от французской цивилизации? Увидим! А пока задавайте вопросы для эфира!

https://www.youtube.com/live/Qd0BScpCEwc?si=njHdPYJhbj2C1XW3

Пришло в голову, что среди большевиков было два ныне почти забытых мыслителя, которые по стандартам своего времени были оригинальны на мировом уровне. Философия Александра Богданова, по сути, почти на десять лет опередила повестку левого фланга Венского кружка (Нейрата, Цильселя и др.), которая включала не только абстрактную эпистемологию, но и теорию социальной организации наук и технологий. Николай Бухарин был, наверное, не таким мощным экономистом, но вполне был на уровне неомарксистского круга польских теоретиков типа Гроссмана и Калецкого в своем интуитивном понимании управления хозяйством, что в чем-то предвосхитило самого Кейнса. Конечно, у Ленина было куда более новаторское понимание партийного и государственного строительства, вытекавшее из его натуры политического животного, но его познания в естествознании и экономике были ну просто тупо поверхностными и вторичными. И очень жаль, что в Богданове он видел исключительно заклятого соперника, а к Бухарину относился снисходительно и покровительственно. Это не было единственной причиной сливания их идей из канона советского обществознания. Но точно помогло.

Политика, теория и Пятая симфония

После нашего занятия о французской школе социологии знания хочется сделать к нему чисто эмоциональный поскриптум. Я глубоко разочарован тем, как сегодня в основном усвоены идеи Пьера Бурдье и Мишеля Фуко. Как в западной академии, так и в постсоветской. Их прочтение сведено к воспроизводству академической индустрии, которая просто тиражирует тексты со словами «габитус» и «паноптикум» как дежурные ритуалы. Особого замысла в этом найти сложно. Хочется только закатить глаза.

А если начинается чуть более серьезное обсуждение их социолого-теоретических взглядов, оно мгновенно редуцируется к политическому базару: were they goodies or baddies? В России вы, вероятнее, встретите тех, кто обвиняет обоих в том, что они просто леваки и смутьяны, а в США – тех, кто считает, что они продались неолиберализму. Такая реакция сигнализирует только об одном: интеллектуальной поверхностности, помноженной на претенциозность. После такого надо сделать глубокий вдох и досчитать до десяти.

Да, несомненно, для Бурдье было важно слыть в прессе популистом, который вписывался за крестьян, госслужащих, розовых воротничков и другие непривилегированные классы, чей голос систематически игнорировали официальные марксисты. Фуко, в свою очередь, тяжело представить без недвусмысленной апологии стигматизированных гомосексуалов и пациентов психиатрических лечебниц. Причем выступал он намного более радикально, чем к этому готовы мейнстримные либералы, мечтавшие просто о приватизации всех личностных проблем.

Я глубоко симпатизирую публичным повесткам обоих (хотя бурдьевистской больше, чем фуколдианской). Однако думаю, что это только один регистр из многих. Или даже лучше сказать так: регистр, который звучит только в сочетании с другими. Каждого из них необходимо воспринимать как целый оркестр, исполняющий Пятую симфонию Шостаковича в зале с хорошей акустикой, а не как уличного музыканта, который горланит «Все идет по плану» под три струны.

Для меня «Воля к знанию» и «Homo Academicus» – это бесконечные книги, которые можно перечитывать фрагментами и находить там все новые и новые отсылки: не только к политике, но к истории, экономике, физике, литературе, философии, богословии... А можно просто сесть и разобраться только в одном мотиве. Например, сосредоточиться на методе и поразиться, на каком недосягаемом ремесленном уровне это сделано. А если попробовать открыть их в оригинале… Mon Dieu! Словом, читать работы этой странной пары можно по-разному. Главное, чтоб серьезно. Вот тогда ваше социологическое воображение разыграется.

Кванты, темная материя и Гегель

Существует два автора, которые максимально четко описали связь между эпистемологией социальных наук и необходимостью заниматься социологией носителей знания. Это Ян Хэкинг и Пьер Бурдье. Интересно, что они оба вполне эксплицитно опираются на прямые аналогии между естествознанием и обществознанием. Однако каждый апеллирует к интуициям совершенно разных уровней физического описания. Давайте разберем эту разницу.

Ранний Хэкинг детально разбирает эффект наблюдателя – парадокс, когда экспериментатору с квантовым миром необходимо изучить одну из элементарных частиц. Возьмем электрон. В отличие от изучения соразмерных нам объектов каждая попытка подсветить электрон фотоном пушит его. В результате меняются и скорость электрона, и его местоположение. То есть мы не можем изучить частицы-в-себе, не изменяя их базовые параметры. Весь квантовый мир полон этими парадоксами связи между измерениями и состояниями.

В более поздних работах по истории социальных наук, Хэкинг усложняет описание эпистемологического препятствия для любого исследования людей. Давайте представим, что люди – это как бы электроны. Однако очень странные электроны, которые в какой-то момент узнают, что за ними наблюдают. Объекты становятся субъектами. Как они будут реагировать? Это совершенно непредсказуемо. Одни будут считать, что помогут психологам, если сами будут диагностировать себе модные расстройства, а на самом деле будут провоцировать эпидемии аутизма или СДВГ. Другие ради своего заработка будут использовать модели, разработанные финансовыми экономистами, но тем самым разрушать трансакции на рынке. Повторю центральный образ Хэкинга: естествознание – это пинание мяча в стену. Обществознание – игра в вышибалу, где соперники то убегают, то притворяются, то даже пытаются тебя покалечить.

Совсем иное препятствие важно для Бурдье – макрофизическое. Гравитационная линза – это ситуация, когда между астрономом и звездой расположен сверхмассивный объект. Например, черная дыра, скопление темной материи, огромная галактика и т.п. Любое такое сверхмассивное тело искривляет пространство-время, меняя траекторию света интересующей нас звезды. Некоторые звезды из-за этого едва видимы. Другую мы можем наблюдать в двух, трех, четырех разных точках на небосклоне! Но понять, что это одна и та же звезда, бывает крайне трудно. Это все настолько неотъемлемое свойство гравитации, что для астронома приходится постоянно пересчитывать модель распределения масс между собой и звездой, чтобы математически учесть всю структуру искривления пространства-времени.

Бурдье не переносит аналогию природы на общество бездумно. Если для изучения далекой звезды нам достаточно учесть влияние гравитационной линзы, то в социальных науках помехи находятся на уровне наших базовых категорий. Мировой капитализм – это как бы огромные скопления темной материи. Университетские системы – скопления галактик. Субъекты оказываются их объектами. Чекнуть, как социальные поля искривляют классификации, нечеловечески сложно. Вносить поправки в модель – еще сложнее. Mutatis mutandis, естествознание – это игра профессионала на настроенной электрогитаре. Обществознание – это игра новичка на электрогитаре, когда в соседней комнате поставили создающий фон трансформатор. Но ученику этого никто не сказал.

Вместо эпилога: один из самых принципиальных споров между мной и товарищем Сюткиным почти весь последний год заключался в том, насколько гегелевская диалектика является полезным приемом социального познания (к чему склоняюсь я), а насколько – неотъемлемой частью устройства Вселенной на всех уровнях (к чему склоняется Антон). Гегельянизированное кантианство против гегельянизированного шеллингианства. Кто же из нас прав? Да Абсолют его знает!