Эстетический поворот

Завершая цикл постов на тему, хочу сказать, что близкое чтение текстов Бурдье со слушателями все-таки заставило меня кардинально переосмыслить связь социологии и литературы. Стремление французских интеллектуалов создать тотальную теорию, объединив в одном тексте научный трактат и модернистский роман (а еще партийный манифест и сеанс психоанализа), кажется мне сегодня близким к мании величия. Однако это не означает отрицания эстетического измерения научного текста вообще.

Мейнстримная англоязычная социология, которая куда ближе мне по подаче по сравнению с французской, тоже им обладает. Оно особенно выпукло в наиболее гуманитарных ее областях. Мастера исторической социологии явно ориентировались на большие романы при написании своих больших нарративов про классы и нации. Валлерстайн цитировал «Леопарда» Лампедузы в ряду своих влияний, а Геллнер – «Красное и черное» Стендаля. Лучшие микросоциологические статьи не могут не использовать элементы гротеска или абсурда для остранения повседневности. Подумайте, например, о параллелях между «Стигмой» Гоффмана и «Носом» Гоголя.

Даже если уходить в сторону от субдисциплин, близких к антропологии и истории, то среди сторонников сетевого анализа эстетические ставки тоже очевидны. Харрисон Уайт, ответственный за создание математической социологии как отдельного исследовательского направления, заслужил в профессиональном сообществе титул Джеймса Джойса от социологии – и это, конечно, не случайно. Про писательские амбиции двух, возможно, самых любимых для меня социологических теоретиков из США я уже писал и не буду повторяться.

Конечно, я по-прежнему старомодно считаю, что дело науки – это истина, а не красота. В принципе, существует множество влиятельных социологических работ, которые написаны сухо, скупо или даже коряво. Однако те, что могут задействовать дополнительную чувствительность, куда чаще встречают понимание и любовь у студентов, коллег из соседних дисциплин и у широкой публики.