​​#философия #лингвистика
«Мир» (Welt) — одно из центральных понятий философии Ойгена Финка. Очевидно, его тематизация изначально задана феноменологией — идеей «жизненного мира» Э. Гуссерля как того дорефлексивного «основания», на котором покоится весь человеческий опыт, от которого исходит и в которое должна вернуться всякая наука и философия. Для позднего Гуссерля и раннего Финка проблема новоевропейской науки — это проблема забвения жизненного мира как первичной жизни сознания: такое забвение ведет к отрыву науки от ее истоков, к инструментализации и объективации знания, а в конечном счете — к релятивизму, кризису рациональности и потере «телоса» знания и, шире, новоевропейского человечества. Поставить науку на место, «заземлить» ее в жизненном мире — значит вернуть ее к своей основе, вернуть ей «жизненную» и смысловую значимость, в каком-то смысле — придать строгость, стройность и связность всему зданию науки, отыскав для него единственный эпистемически надежный фундамент — «трансцендентальную» субъективность и интерсубъективность. Это одна из главных задач феноменологии как «первой философии» (см. «Кризис европейских наук»).

В послевоенный период, т.е. после своеобразного «поворота», Финк отходит от языка трансцендентальной феноменологии и начинает в большей мере ориентироваться на кантовское и хайдеггеровское понимание «мира». Так, в лекциях «Бытие, истина, мир» (1958, они есть в библиотеке) Финк трактует мир как универсальную априорную структуру, которая неявно присутствует в каждом акте восприятия и мышления. Отчасти это схватывается в бытовом значении слова «мир» как «тотальности сущего», т.е. «всего» что нас окружает. Однако, полагает Финк, здесь же происходит и затуманивание понятия мира, «забвение мира» (Weltvergessenheit): мы ассоциируем мир с сущими вещами, с многообразием сущего и тем самым упускаем, во-первых, его принципиальное единство, а во-вторых, его несводимость к сущему. Мир — это не все сущее и не всеохватное «вместилище», в которое помещено сущее (в той мере, в какой мы способны это помыслить). Более верно понимать мир как «горизонт» всякого возможного опыта, или горизонт любого мыслимого горизонта: это та даль, благодаря которой вообще становятся возможными «здесь» и «там», «ближнее» и «дальнее», а также все срезы времени. Мир также является «фоном» для всякого опыта бытия: осмысление бытия каждого сущего и вопрошание об этом бытии открываются лишь в горизонте мира. Мир, таким образом, это «открытость», допространственная и довременная «даль», которую мы несем с собой (и в себе) и которая «дарует» пространство и «отпускает» время (здесь можно провести параллель с хайдеггеровским пониманием Er-eignis, «события-присвоения» как того Es, которое «дарует» — Es gibt… — «бытие» и «время»). Мир не «есть», он «властвует», «господствует», «царит» (walten) — как «царит тишина», «царит покой» и т. д. (к тому же тут имеются ницшеанские коннотации — именно так, согласно Финку, осуществляется «воля к власти»).

Если «мир» — это не вместилище и не математическая совокупность вещей, то как его можно мыслить? Выше уже использовалась феноменологическая метафора горизонта, которая, впрочем, не вполне метафора, а скорее целостный концепт с сильной образной составляющей, т.е. символ. Финк прибегает еще к ряду подобных концептов, но наиболее удачным мне кажется образ «света». Мир не является чем-то «замкнутым», «вместилищем»; напротив, в идее мира доминирует интуиция «открытости», принципиальной «незавершенности»: в данном плане мир подобен небесному «свету». Дневной свет пронизывает все видимое, открывает все видимое, делает его доступным, но при этом не сковывает и не «замыкает» его, а открывает для бесконечности — для дали неба и вечно ускользающего горизонта. Не знаю, был ли Финку известен этот удивительный факт, но одно из названий «мира» в славянских языках — «свет». И это не просто свет, а «белый свет» («на всем белом свете не сыщешь…»). Я пытался осмыслить это в индоевропейской перспективе в своей статье «Об индоевропейском мировидении».