Scraps Of Madness | Cyrillic

🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩🤩

Когда христианство только начало проникать в Ирландию, то есть примерно V-VII века н.э., это была тихая, но беспощадная война мировоззрений. Кельтская вера не требовала храмов — священной была природа и боги были всегда рядом. Но христианские миссионеры принесли иную структуру: один Бог на небесах, церковь как институт, писание как единственный источник истины. Те, кто держался за старую веру, постепенно маргинализировались. Целительницы, знахарки, повитухи — те, кто спасал жизни — стали называться “ведьмами”. Местные святыни разрушались. А общины, что еще вчера молились вместе теперь смотрели друг на друга с подозрением.

Была ли это неизбежная “цивилизация” дикарей или насильственное уничтожение культуры, которая знала о мире то, что мы забыли?

С кем из крестьян вы согласны, что новый порядок принес необходимую структуру и истину или что старая вера была ближе к природе и человечнее?

Будет очень интересно послушать разные мнения и мысли🤩

Носок его сапога предательски показался из тени на свет, и он тут же отступил назад, растворяясь во тьме. Плюнув на землю от бессилия, он развернулся. Все так же скрываясь в тенях, покинул город, поднимаясь обратно к лесу. Бренные мысли мелькали в ушах. Незнание и тупость могут заводить людей в еще большую яму, из которой не спасет ни один бог, старый или новый. И в этом мире, где сжигают тех, кто помнит истину, ему и Кейре придется несладко.

— Бесплатно, говоришь? А десятину? А подарки на праздники? А землю, что отобрали у старых семей и отдали монастырю? Это бесплатно? Моя семья три поколения обрабатывала тот клочок у реки. А теперь там монахи разбили сад, а мы... мы батрачим за еду.

Конн вырвался и сделал шаг назад, его лицо исказила гримаса гнева:

— Это испытание веры! Так сказано в писании. Господь испытывает нас, чтобы мы стали сильнее. А ведьмы... они искушают, предлагают легкий путь. Зелье от боли вместо молитвы. Заговор на урожай вместо труда. Они ослабляют дух, Бран. Делают нас зависимыми от их колдовства.

Бран рассмеялся, с толикой горечи, что даже Конн на мгновение замолчал.

— Я видел зависимость, друг мой. Я видел, как люди ползают на коленях перед алтарем, моля о чуде, которое не приходит. Я видел, как дети умирают, потому что священник сказал, что «на то воля Божья». А ведьмы… спасли троих детей в нашей деревне. Троих! И не взяли ничего, кроме горсти соли и обещания помнить.

— Помнить что? — Конн приблизился, тыча пальцем в грудь Брану. — Помнить старые времена, когда мы поклонялись камням и деревьям? Когда приносили жертвы кровавым богам? Ты хочешь вернуться к этому? К идолопоклонству?

— Это не были идолы! — Бран закричал так громко, что из ближайшего дома послышался лай собаки. Он понизил голос, но в его шепоте было больше силы, чем в крике. — Это были боги, что жили с нами. Дану, что дала нам землю. Луг, что учил нас ремеслам. Бригита, что хранила очаг и исцеляла. Они не требовали храмов из камня. Им достаточно было рощи, источника, холма. Они были частью мира, а не над ним. А твой Бог... он далеко. На небесах. Ему нет дела до наших страданий, пока мы не заплатим.

Конн покачал головой, и в его глазах блестели слезы — от пьянства или от эмоций, Зейн так и не смог понять:

— Ты говоришь как еретик, Бран. Тебя могут сжечь за такие слова. Ведьм сжигают. И тех, кто их защищает. Ты хочешь закончить на костре?

— А ты хочешь жить на коленях? — парировал Бран, и его голос дрогнул. — Я видел, как сожгли старую Мэйр. Помнишь ее? Она принимала роды у половины деревни. Знала, какие травы дать, чтобы ребенок родился здоровым, как остановить кровь. И что она получила? Обвинение в колдовстве. Потому что отказалась отдать землю монастырю и отречься от по сути своей жизни. Потому что сказала, что священник не имеет права забирать последнее у вдовы. — Бран вытер рукавом глаза. — Они связали ее и тащили к костру, а она кричала, что боги видят эту несправедливость. И знаешь что? Никто не заступился. Все стояли и смотрели, как горит женщина, что спасла их детей.

Конн молчал. Его лицо побледнело, и он отвернулся, глядя на землю.

— Вот оно что, — Бран горько усмехнулся. — Страх. Вот что принесла новая вера. Страх соседа. Страх доноса. Страх сказать то, что думаешь. Раньше мы боялись гнева богов, если нарушим законы гостеприимства, если предадим род. Теперь мы боимся друг друга.

Конн поднял на него глаза, и в них была такая боль, что Брану стало жаль товарища:

— Что нам делать, Бран? Мир изменился. Мы не можем остановить это.

— Нет, не можем, — согласился Бран, кладя тяжелую руку на плечо Конна. — Но мы можем помнить. Помнить, кто мы. Помнить, во что верили наши предки. И если придет время... если ведьма попросит помощи, не отвернуться. Не бросать камни. Это все, что мы можем, но уже не молчание.

Они постояли молча, слушая, как где-то вдалеке звонят колокола, призывая на утреннюю службу.

— Пойдешь? — спросил Конн.

Бран покачал головой:

— Нет. Сегодня я помолюсь по-старому. У источника, где еще стоит камень с рунами. Может, Дану услышит меня.

Они разошлись в разные стороны — один к церкви, другой к лесу. А Зейн в тени арки сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя глубокие отметины. Гнев, горячий и едкий, поднялся в груди. Ему стало мерзко слушать этот бред. Рука сама потянулась к рукояти кинжала, и он уже хотел выйти на свет, показаться из мрака и популярно объяснить, что на самом деле стоит за верой ведьм и прочих духов. Что сила не в молитвах, а в крови и земле, но опомнился.

Зейн почувствовал, как в теле закипает бунтующая энергия. Сидеть в четырех стенах было выше его сил. Он бесшумно поднялся, расправил плечи и вышел из дома, не закрывая дверь — замок здесь был лишь формальностью для живых, а не для таких, как он.

Лес встретил его прохладой и запахом влажной хвои. Зейн направился к опушке, желая осмотреть ближайший город издалека. Он остановился у края мрачной чащи, сливаясь с тенями деревьев. Внизу, в лощине, лежал просыпающийся город, с вьющимся из труб сизый дымом. Зейн различал фигуры людей, еще мелкие, как муравьи: пекарь, широко зевая и отряхивая от муки холщовую скатерть; пастух, кутаясь в плащ, гнал за пределы города ораву коз, лениво бредущих на поля; прачка с тяжелой корзиной белья на перевес шла к ближайшему ручейку, который в это время года был почти иссохшим, обнажая скользкие камни. И над всем этим, перекрывая звуки утра, разлился колокольный перезвон. Новоотстроенная церковь с высоким шпилем созывала жителей внутрь на службу. Звук был гулким, навязчивым, будто требующим подчинения.

Внутри Зейна в этот момент разлилось непонимание, переходящее в глухое несогласие. Принуждение к вере? Какой бред. Раньше, в его время, людей учили верить в то, что они едины с миром и природой, что кровь земли и самих богов течет в их жилах. А теперь? Рабы одного невидимого хозяина, волю которого несут многочисленные «слышащие» в богатых одеждах. Это было лишь цирковое представление, где зрителям продавали страх под видом спасения. Не удержавшись, он тихо спустился к городу, сливаясь с пока еще густыми тенями. Проклятие имело и плюсы, давая шанс становиться частью теней без какого-либо труда. Не просто прятаться в ней, а растворяться, делая свои очертания размытыми, как дым. Он скользил вдоль стен, избегая взгляда любого из живых, словно призрак, не отбрасывающий собственной тени.

Блуждая по еще просторным от отсутствия людей, кривым улочкам и закоулкам, он наблюдал. Жизнь изменилась. Дома стали каменнее, суровее. В глазах людей, даже ранних пташек, он читал не ту свободную волю к жизни и удовольствие от каждого дня, а загнанный страх. Бедность казалась более острой, а улыбки — более редкими. За углом старой таверны послышались перемолвки. Двое пьяниц, видимо, не нашедшие дороги домой с вечера и решившие похмелиться новым вином, брели, шатаясь.

— Говорю тебе, Бран, новое слово истинно, — прохрипел первый, высокий и тощий, с редкой бороденкой, в которой застряли крошки хлеба. Он споткнулся о камень, но товарищ удержал его. — Церковь дает возможность, порядок, структуру. Ты понимаешь? Раньше что было? Хаос! Каждый молился кому хотел, жертвы приносил кому вздумается. А теперь... теперь есть один Бог, один путь, одна истина.

Бран, приземистый мужчина с красным носом и глазами, налитыми кровью, фыркнул и оттолкнул его:

— Порядок? Ты называешь это порядком? Я помню, как было раньше. Моя мать, дай ей Дану покоя, знала травы. Она лечила лихорадку настойкой из вереска, раны заживляла травами, что в лесу можно найти, стоило лишь выйти. А теперь? Теперь священник говорит, что это дьявольщина. Что только его молитвы могут исцелить. — Он горько рассмеялся, но смех перешел в кашель. — Моя сестра умерла прошлой зимой, Конн. Три дня священник молился над ней, кропил святой водой. Ведьма с холма, та, что живет за ручьем, помощь предложила, но мы побоялись. Побоялись, что соседи увидят, донесут. И что в итоге? Сестра сгорела в лихорадке, а священник получил нашу последнюю овцу за «утешение».

Конн покачал головой, в его глазах мелькнуло что-то похожее на сомнение, но он быстро справился с ним:

— Ты говоришь о ведьмах, как о благодетелях. А я видел, что они делают. Старого МакГилла помнишь? Его коровы начали дохнуть одна за другой как только он отказался платить ведьме за «защиту». Случайность? Не думаю. Они требуют плату, Бран. Всегда требуют. А церковь... церковь дает спасение бесплатно.

— Бесплатно? — Бран остановился, схватив товарища за плечо так крепко, что тот поморщился.

😊😊

Дверь за спиной Кейры захлопнулась, отрезая их от ночного холода, и ведьма наконец позволила себе выдохнуть. Ее плечи опустились и она почти рухнула на деревянный стул у входа, потирая виски. Усталость после ритуала, перехода между мирами и долгой, как ей казалось, дороге туда и обратно давила на нее свинцовой плитой. Киф, убедившись, что периметр безопасен и нырнув вслед в дом, еще раз метнул в сторону Зейна взгляд, полный немой угрозы, и бесшумной тенью скользнул в коридор, направляясь к комнате Тары. Вновь мягкие лапы не издали ни звука, но тяжесть его присутствия и неодобрения в сторону нового соседа в доме еще долго не рассеивалась.

Зейн остался один в полумраке прохода, но все же медленно прошелся вдоль стен, водя пальцами по грубой древесине. Пусто. Никаких излишеств, никаких личных вещей, кроме самых необходимых. Словно сестры не планировали задерживаться здесь дольше, чем на один сезон.

— Ведьмы часто заканчивают свой век гораздо быстрее, чем им положено по воле Морриган, — голос Кейры прозвучал почти бесстрастно, заставляя Зейна обернуться. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела в пустоту. — Пусть мы и способны жить дольше обычных смертных, цена за магию и сопутствующий риск высока. Жить в затворничестве — это не выбор сердца, а привычный многим нам подобным способ выживания.

Она подняла глаза на Зейна без страха, лишь со смирением и привитой данностью природы ее существования.

— Поэтому мы не имеем привычки связывать себя с кем-то еще, кроме себе подобных, да фамильяров. Первые — поймут, помянут и продолжат жить дальше. Вторые — делают свой выбор сами и, как правило, следуют за нами, заранее осознавая возможный итог.

Зейн безразлично хмыкнул, отодвинул стул и сел за массивный деревянный стол, закинув ногу на ногу.

— Жизнь в целом штука несправедливая, — произнес он, барабаня пальцами по столешнице. — И странно полагаться на то, что тебе принесут все, что пожелаешь, в раскрытых ладонях.

Его взгляд стал стеклянным, устремленным внутрь себя. Вспомнилась жизнь до смерти. Время, когда он не задумывался о том, сколько ему осталось, и жил, как в последний раз, каждый день. Вино, смех, риск, сталь. На мгновение его лицо изменилось, разгладилось, отразив горькую ностальгию по тому, что было им безвозвратно утеряно. Кейра заметила эту перемену и в ее глазах вспыхнуло любопытство.

— А какой была твоя жизнь? До... всего этого? — осторожно спросила она.

Зейн резко вскинул голову, и налет ностальгии исчез, сменившись привычной ледяной маской.

— Если ты будешь много знать, то состаришься быстрее, — огрызнулся он, с звонким предупреждением в голосе. — Настойчиво советую тебе ложиться спать. Утро будет тяжелым, судя по твоему видку.

Кейра слегка надула губы, в глазах мелькнула легкая обида.

— Доверие не выстраивается по щелчку пальца, — сказала она, поднимаясь со стула. — Но раз уж мы теперь связаны узами и крови и магии, то стоит хотя бы приоткрыть свою душу. Иначе этот союз сгниет изнутри, как и сказал Киф.

Она подошла к камину, где еще тлели угли, и ловко расстелила на полу подобие лежбища — мягкую подушку, набитую перьями, и плотное шерстяное покрывало, а после кинула на Зейна многообещающий взгляд.

— И ты не сможешь избежать этой участи, как и я… Спи здесь. У огня теплее, — бросила она через плечо и, не дожидаясь ответа, ушла в свою спальню, тихо закрыв дверь.

Зейн поднял бровь, глядя на приготовленное место. Он явно не собирался следовать ее совету спать на полу, как прислуга, оставшись сидеть на стуле и откинувшись на спинку, переводя взгляд на окно. За стеклом начиналась утренняя симфония леса. Небо медленно меняло цвет с чернильно-синего на грязно-серый, а затем и на бледно-золотистый. Туман, еще недавно плотный и удушливый, начал редеть, поднимаясь клочьями вверх, словно испаряясь от первого прикосновения солнца. Природа просыпалась и где-то в вышине, ухнув последний раз на прощание ночи, скрылась в дупле сова. В кронах старых сосен зашуршали белки, вдалеке, за холмом, протяжно взвыл волк, призывая стаю возвращаться в логово до наступления полного дня.

— Времена меняются, Киф. И фамильяры тоже.

Кейра лишь выдохнула, скрестив руки на груди, не отступив, несмотря на ледяной тон фамильяра сестры. Напротив, она вскинула подбородок, и в ее зеленых глазах вспыхнула упрямая искра.

— Договор был заключен по всем правилам, — твердо произнесла она, с голосом, зазвеневшим с той неуверенной решимостью, что присуща лишь тем, кто еще не знает цену своим ошибкам. — Зейн сам откликнулся. Он почувствовал мой зов, пришел, спас меня от другого проклятого в Вечных Землях, когда я... — она запнулась, слегка поморщившись, — когда я не была готова.

Зейн слегка приподнял бровь, и в уголке его губ дрогнула тень усмешки.

— Совушка говорит правду, — произнес он небрежно, словно речь шла о чем-то незначительном. — Хотя должен признать, — его золотые глаза блеснули сарказмом, — это было скорее развлечением, чем подвигом.

Киф издал странный звук — нечто среднее между шипением и хихиканьем, и его белесые глаза сузились.

— Наивность сестры хозяйки не знает границ, — произнес он с холодной усмешкой, будто бы сам себе. — Ты думаешь, что любой, кто откликнулся на зов, достоин доверия? Милая ведьмочка, в Вечных Землях откликаются и те, кто жаждет лишь одного — использовать тебя как дверь в этот мир.

В этот миг из глубины дома донесся легкий шорох, и Киф насторожил уши. Тара проснулась. Демонический кот медленно повернулся к Зейну, и его голос стал тише, но от этого лишь опаснее.

— Послушай меня, проклятый. Если хотя бы один волос упадет с голов сестер... — его когти медленно вышли из подушечек, царапая древесину, — я лично своими когтями закопаю тебя в промозглой земле. Не забыв предварительно перегрызть тебе горло. И поверь, эту боль ты почувствуешь сильнее, чем любую другую.

По мере того как угроза повисла в воздухе, Киф начал меняться. Его мускулистое демоническое тело медленно сжималось, шерсть становилась мягче, глаза теряли свой потусторонний свет. Вбирая выпущенную силу внутрь, он вновь становился обычным черным котом. Печать, установленная Тарой при заключении договора, вновь активировалась, блокируя его истинную силу.

Кейра наблюдала за этим превращением с легким недоумением.

— Я все еще не понимаю, почему сестра позволяет тебе самому снимать печати твоих сил, — призналась она, слегка нахмурившись. — Разве это не опасно?

Киф, теперь уже полностью принявший облик пушистого черного кота, поднял на нее свои глаза — обычные кошачьи, но с отблеском чего-то древнего.

— Между ведьмой и фамильяром должно быть безграничное доверие, — произнес он тихо, с непривычной серьезностью. — Иначе это прямой путь на тот свет для обоих. Недоверие — это паразит, Кейра. Он пожирает обоих заживо. Сначала он высасывает силу из ведьмы, оставляя ее пустой оболочкой. Затем добирается до фамильяра, превращая его в безвольную тень. И когда оба будут истлевать, сама Морриган не сможет помочь своей послушнице. Ее паутина не сплетет заново то, что было разъедено изнутри.

Кейра переглянулась с Зейном. Впервые с тех пор, как они покинули Вечные Земли, она почувствовала легкий холодок страха, пробежавший по ее спине. Что-то в словах Кифа, в его предостережениях заставило ее усомниться. Но она не подала вида, лишь слегка улыбнулась, хотя улыбка вышла натянутой. Зейн заметил эту перемену, и его губы тронула привычная ехидная усмешка.

— Не обращай внимания, — произнес он небрежно, оглядываясь по сторонам с видом хозяина. — У котов свои причуды после девяти прожитых жизней. Старость делает их ворчливыми и подозрительными. — Его золотые глаза блеснули сарказмом. — И если бы я действительно хотел тебе навредить, совушка, я бы сделал это еще в Вечных Землях. Там, где никто не услышал бы твой крик и не нашел бы тебя никогда.

Он сказал это с такой легкостью, с такой непринужденной жестокостью, что Кейра не сразу поняла, была ли это шутка или предостережение. И эта неопределенность заставила ее сердце забиться чуть быстрее.

😊😊

Туман цеплялся за землю липкими, холодными пальцами, когда Кейра и Зейн продвигались по территории к дому. Воздух здесь был иным, густым от магии защиты, отгоняющей любую нечисть, которая по несчастливой случайности захотела бы ступить в заросли трав и кустарников. Зейн замер, а глаза сузились, когда он почувствовал, как невидимый барьер пропустил его сквозь себя. Это было противоестественно, ведь проклятые не должны были переступать этот порог, но земля, защищенная веками, признала в нем теперь нечто иное. С каждым шагом, приближающим их к дому, его неуверенная поступь становилась тверже, а в уголках губ застыла тень высокомерной усмешки. Носки мужских сапог рассекали отросшую и некем не контролируемую траву, кишащую пыреем и чертополохом. Парень старался не отрывать взгляда от травянистых зарослей, напрягая чутье на предмет хоть какой-то реакции и придавая шагу от раза к разу уверенности и переодически все таки кидая изучающий взгляд на Кейру. Те, кого даже при его жизни считали приближенными к нечисти окружили себя тем, что от вторых и защищает. Вся опушка дома сестер была усеяна сплошь и рядом растениями да травами, рассеиваясь постепенно лишь по мере приближения к самому жилищу. Не будь новообретенной связи с ведьмой, велика вероятность, что обжитая территория даже на милю не подпустила бы его сюда. Собственно, не только она. Девичья рука уперлась в грудь, останавливая на полпути и не пуская дальше.

— Стой, — прошептала она, не понимая причины такой реакции. Лицо выражало лишь искреннее недоумение. — Это Киф, фамильяр моей сестры. Он... он просто нас встречает. Наверное…

Она не видела опасности в Зейне. Неопытность застилала ей глаза, не позволяя разглядеть ту тьму, что все еще цеплялась за его душу, несмотря на печать фамильяра. Взгляд метался от фигуры Зейна к фигуре Кифа: черная шерсть дыбом, мышцы напряжены для прыжка, а оскал обнажал ряды острых, как бритва, зубов.

Киф почувствовал нарушение границы — дрожь проклятой сущности, чужеродную и оскверняющую. Он медленно перевел взгляд с девушки на Зейна. На мгновение в его демонических глазах мелькнуло узнавание - он вспомнил этого проклятого. Они встречались в Вечных Землях среди блуждающих и потерянных душ. Между ними никогда не было вражды, но и дружбы тоже. Лишь холодный нейтралитет двух существ, что шли разными путями, пока эти пути не пересеклись.

— Какого черта ты привела проклятого на территорию своей семьи? — голос Кифа прозвучал тихо, но в нем звенела сталь и холодное возмущение. Он не сводил глаз с Зейна, оценивая угрозу.

Зейн усмехнулся ядовитой, полной скрытого превосходства улыбкой. Он сделал шаг вперед, игнорируя руку Кейры.

— Семья, значит? — его голос был мягким, но каждый звук резал воздух, как лезвие. — Как трогательно. Но, похоже, семья намного выросла?

Киф фыркнул шипением разъяренной змеи, не желающей уступать тому, кто перед ней и отчаянно защищающей свое гнездо. Его хвост нервно дернулся, а когти впились в древесину крыши.

— Понятие, тебе неизвестное. Как и все, что с ней связанное. — ответил Киф, желая уколоть новоприбывшего чужака. Он наконец перевел взгляд на Кейру, и в его белесых глазах мелькнуло нечто похожее на предупреждение. — Посмотри на своего нового фамильяра, Кейра, да лучше повнимательнее.

Киф спрыгнул с крыши, все еще оставаясь в облике скорее демона, нежели кота, и сделал шаг вперед, двигаясь с хищной, звериной грацией.

— Я видел, как ты появился в Вечных Землях, — продолжил он, обращаясь к Зейну, но глядя на Кейру. — Растерянный. Слабый. Душа, что не приняла ни свет, ни тьму, и потому была отвергнута обеими. Проклятие — это не дар, а гниль. И ты несешь эту гниль с собой.

Воздух между ними накалился. Туман сгустился, и где-то вдалеке завыл ветер, предвещая бурю. Кейра стояла между ними, не понимая всей глубины той угрозы, что исходила от ее нового фамильяра, но Киф видел. Он видел то, что было скрыто под маской спокойствия и мнимого безразличия Зейна — тень предательства, шепот проклятия и ту пустоту, что никогда не заполнится верностью. Зейн лишь улыбнулся шире, и в его золотых глазах вспыхнул опасный огонь.

〰️🔠
〰️ 🔠🔠🔠🔠🔠
〰️ 🔠
〰️ 🔠
〰️ 🔠🔠у
〰️ 🔠🔠онхён
〰️ 🔠🔠уна
〰️ 🔠🔠н
〰️ 🔠🔠лександр

#клубромантики #ПСИ #ЭС #СНР #СН3 #ЯОНТ #Лу #Донхён #Луна #Ян #АлександрНильсен #Евангелион #ТетрадьСмерти #АтакаТитанов #МонологФармацевта #АскаЛэнгли #ЛайтЯгами #L #ЛевиАккерман #Джинши #Cyrillic #арт_ии

〰️🔠
〰️ 🔠🔠🔠🔠🔠
〰️ 🔠
〰️ 🔠 🔠олод
〰️ 🔠 🔠аин
〰️ 🔠 🔠ингу
〰️ 🔠 🔠иктор
〰️
〰️

#клубромантики #СН3 #СНР #ЦИОТ #РЛ #Голод #Каин #Кингу #ВикторВанАрт #Наруто #ХодячийЗамокХаула #МагическаяБитва #Hellsing #Итачи #Хаул #СаторуГодзе #Cyrillic #арт_ии

Моя римская империя в мире игр - Devil May Cry 💙
Объединить ее с любимыми фаворитами показалось интересной задумкой для воплощения, а Архангелу и Дракону спасибо за оживление идеи в их текстах 🗡

Это была дыра, одетая в человеческую форму. Его тело было слишком гладким, без теней, как восковая фигура, освещенная изнутри черным светом. Он не шел, а просачивался сквозь пространство, как дым через щели в двери. Его шаги не оставляли следов, они стирали следы, что были до него.

Кат Ши поднял голову и встал на крыше, как будто он всегда там был, и только теперь мир заметил его существование. Луна, полная, холодная, как монета, выброшенная в могилу, осветила его силуэт: худощавое, почти скелетное тело, покрытое шерстью, с кошачьими ушами, хвостом из костей, и руками, сжатыми в кулаки. Он поднял лапу, ту, где когти были длиннее, и на запястье завиднелся ошейник, на котором проступили мерцающие руны, написанные его договором с Тарой. Когти коснулись ошейника, а под ним на досках крыши раскрылась печать.
Руническая печать зазвучала его голосом: «До трех лунных фаз, пока не будет снята печать, пока не будет крови, пока не будет… имени».

Кат Ши улыбнулся и улыбка разорвала его морду от уха до уха, обнажив ряды острых, как бритвы, зубов. Он не сказал ни слова. Он просто смотрел на проклятого и в этом взгляде было и признание и вызов. Ночь только начиналась, а Киф только проснулся.

Путник, забредший слишком близко, чувствовал лишь внезапную слепоту в душе. Даже не физическую, а ту, что лишает способности понимать, что перед тобой. Деревья леса по периметру росли внутрь кронами, корнями упираясь в невидимую черту, будто отталкиваясь от того, что скрыто. Их листва шептала заклинания, выученные за столетия стражи.

Внутри дом стоял подавленный собственной тяжестью — покосившийся сруб из бревен, чья кора давно сгнила, обнажив древесину, похожую на иссохшую кожу. Окна были узкими, как раны, затянутыми пленкой из пергамента, на котором проступали тени - не от солнца, а от движений внутри. Крыша, покрытая треснувшим срубом, оседала к центру, будто невидимая рука давила на нее сверху. Из трубы не шел дым - лишь иногда извивалась струйка тумана, черного, как смоль.

Зейн остановился перед незримой чертой, как вкопанный.

— Дальше мне хода нет, как раз для таких, как я сделано, - со злорадной ухмылкой проговорил Зейн, облокотившись о дерево.

Кейра закатила глаза, уже было пройдя дальше, напрочь забыв про защитный круг. Он был установлен еще ее с сестрой предшественницами, а она мало что о них знала, Тара выдавала крупицы знаний, каждый раз обходя эту тему, стоило лишь заикнуться о тех, кто тут жил до них. В свое время Кейра перестала пытаться узнать больше, а сестра с облегчением перестала сопротивляться.

— Шуруй, ты связан со мной, так что тебя пропустит. Должно…

— Звучит ободряюще, так и сквозит уверенностью в своих словах.

Зейн сделал шаг вперед, на мгновение остановив движение перед самой чертой, но все же шагнул, ожидая действия защиты. Секунда, две, три, но вокруг гробовая тишина. Хмыкнув, переступил границу уже второй ногой, дожидаясь Кейру.

😊😊😊😊😊😊😊😊😊😊😊

Навеянная гостями тьма в доме задышала, как старый, израненный зверь, лежащий у камина. Пламя потрескивало, бросая тени, которые не шли за ритмом огня, а вскрикивали в такт с чем-то далеким, подземным. Киф, лежащий на половицах, почувствовал, что земля его ведьмы теперь носит еще странный и отдаленно похожий шаг. Нос пару раз втянул воздух и тогда прорезалось. Не звук. Не шаг. Не скрип досок. А запах. Он ворвался в ноздри, как лезвие в горло — сухой мох, пропитанный кровью, что уже не красна, а черна, как смола. Под ней — запах расплавленного свинца, обугленной бумаги и еще — сладкий, почти цветочный аромат, но с металлической горчинкой, будто кто-то раздавил в ладони сердце мертвой птицы и смешал его с лепестками роз, выращенных на кладбище. Запах проклятого, но не того, что ходит по земле. Нет. Это был запах разлома — трещины в мире, через которую просочился тот, кого даже тени не признают.

Кат Ши не шевельнулся. Но внутри него что-то всколыхнулось. Как будто в груди, под ребрами, раздался хруст костей, переломанных не в бою, а по желанию. Его шерсть вздыбилась от признания схожего. Демоническая часть, спящая под маской, поднялась возле сердца. Она не была «внутри», она была им. Просто до этого времени носила шкуру, чтобы не пугать хозяйку. А теперь время шкуры кончилось.

Он поднялся, как что-то, что только сейчас вспомнило, как ходить на двух ногах. Половицы скрипели под его новым весом. Тело удлинялось, сжималось, перестраивалось, как если бы плоть была глиной, а кости - проволока в руках безумного кузнеца. Плечи стали шире, спина изогнутой, лапы растянулись в тонкие, сухожильные руки, покрытые черной шерстью, но с когтями, длинными, как стилеты, и острыми, как зубы древнего змея. И пусть лицо осталось кошачьим — вытянутое, с высокими скулами, обтянутыми кожей, которая теперь не просто черная, а поглощала свет, как уголь. Уши — огромные, заостренные, дрожащие от каждого шороха в ночи. Глаза засияли, как два миниатюрных месяца, отражая не огонь, а пустоту за ним.

Окно было приоткрыто. Ветер, несущий запах проклятого, ворвался внутрь, и Кат Ши вдохнул его. Он выглянул — за домом лес, еле засыпанный первым снегом, который уже не был белым, а казался серым, как пепел после ритуального костра. И по тропе, обрамленной искаженными елями, шли двое. Сестра хозяйки, а рядом с ней — он. Не человек. Не дух. Не демон в обычном смысле.