— Бесплатно, говоришь? А десятину? А подарки на праздники? А землю, что отобрали у старых семей и отдали монастырю? Это бесплатно? Моя семья три поколения обрабатывала тот клочок у реки. А теперь там монахи разбили сад, а мы... мы батрачим за еду.

Конн вырвался и сделал шаг назад, его лицо исказила гримаса гнева:

— Это испытание веры! Так сказано в писании. Господь испытывает нас, чтобы мы стали сильнее. А ведьмы... они искушают, предлагают легкий путь. Зелье от боли вместо молитвы. Заговор на урожай вместо труда. Они ослабляют дух, Бран. Делают нас зависимыми от их колдовства.

Бран рассмеялся, с толикой горечи, что даже Конн на мгновение замолчал.

— Я видел зависимость, друг мой. Я видел, как люди ползают на коленях перед алтарем, моля о чуде, которое не приходит. Я видел, как дети умирают, потому что священник сказал, что «на то воля Божья». А ведьмы… спасли троих детей в нашей деревне. Троих! И не взяли ничего, кроме горсти соли и обещания помнить.

— Помнить что? — Конн приблизился, тыча пальцем в грудь Брану. — Помнить старые времена, когда мы поклонялись камням и деревьям? Когда приносили жертвы кровавым богам? Ты хочешь вернуться к этому? К идолопоклонству?

— Это не были идолы! — Бран закричал так громко, что из ближайшего дома послышался лай собаки. Он понизил голос, но в его шепоте было больше силы, чем в крике. — Это были боги, что жили с нами. Дану, что дала нам землю. Луг, что учил нас ремеслам. Бригита, что хранила очаг и исцеляла. Они не требовали храмов из камня. Им достаточно было рощи, источника, холма. Они были частью мира, а не над ним. А твой Бог... он далеко. На небесах. Ему нет дела до наших страданий, пока мы не заплатим.

Конн покачал головой, и в его глазах блестели слезы — от пьянства или от эмоций, Зейн так и не смог понять:

— Ты говоришь как еретик, Бран. Тебя могут сжечь за такие слова. Ведьм сжигают. И тех, кто их защищает. Ты хочешь закончить на костре?

— А ты хочешь жить на коленях? — парировал Бран, и его голос дрогнул. — Я видел, как сожгли старую Мэйр. Помнишь ее? Она принимала роды у половины деревни. Знала, какие травы дать, чтобы ребенок родился здоровым, как остановить кровь. И что она получила? Обвинение в колдовстве. Потому что отказалась отдать землю монастырю и отречься от по сути своей жизни. Потому что сказала, что священник не имеет права забирать последнее у вдовы. — Бран вытер рукавом глаза. — Они связали ее и тащили к костру, а она кричала, что боги видят эту несправедливость. И знаешь что? Никто не заступился. Все стояли и смотрели, как горит женщина, что спасла их детей.

Конн молчал. Его лицо побледнело, и он отвернулся, глядя на землю.

— Вот оно что, — Бран горько усмехнулся. — Страх. Вот что принесла новая вера. Страх соседа. Страх доноса. Страх сказать то, что думаешь. Раньше мы боялись гнева богов, если нарушим законы гостеприимства, если предадим род. Теперь мы боимся друг друга.

Конн поднял на него глаза, и в них была такая боль, что Брану стало жаль товарища:

— Что нам делать, Бран? Мир изменился. Мы не можем остановить это.

— Нет, не можем, — согласился Бран, кладя тяжелую руку на плечо Конна. — Но мы можем помнить. Помнить, кто мы. Помнить, во что верили наши предки. И если придет время... если ведьма попросит помощи, не отвернуться. Не бросать камни. Это все, что мы можем, но уже не молчание.

Они постояли молча, слушая, как где-то вдалеке звонят колокола, призывая на утреннюю службу.

— Пойдешь? — спросил Конн.

Бран покачал головой:

— Нет. Сегодня я помолюсь по-старому. У источника, где еще стоит камень с рунами. Может, Дану услышит меня.

Они разошлись в разные стороны — один к церкви, другой к лесу. А Зейн в тени арки сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя глубокие отметины. Гнев, горячий и едкий, поднялся в груди. Ему стало мерзко слушать этот бред. Рука сама потянулась к рукояти кинжала, и он уже хотел выйти на свет, показаться из мрака и популярно объяснить, что на самом деле стоит за верой ведьм и прочих духов. Что сила не в молитвах, а в крови и земле, но опомнился.