Зейн почувствовал, как в теле закипает бунтующая энергия. Сидеть в четырех стенах было выше его сил. Он бесшумно поднялся, расправил плечи и вышел из дома, не закрывая дверь — замок здесь был лишь формальностью для живых, а не для таких, как он.

Лес встретил его прохладой и запахом влажной хвои. Зейн направился к опушке, желая осмотреть ближайший город издалека. Он остановился у края мрачной чащи, сливаясь с тенями деревьев. Внизу, в лощине, лежал просыпающийся город, с вьющимся из труб сизый дымом. Зейн различал фигуры людей, еще мелкие, как муравьи: пекарь, широко зевая и отряхивая от муки холщовую скатерть; пастух, кутаясь в плащ, гнал за пределы города ораву коз, лениво бредущих на поля; прачка с тяжелой корзиной белья на перевес шла к ближайшему ручейку, который в это время года был почти иссохшим, обнажая скользкие камни. И над всем этим, перекрывая звуки утра, разлился колокольный перезвон. Новоотстроенная церковь с высоким шпилем созывала жителей внутрь на службу. Звук был гулким, навязчивым, будто требующим подчинения.

Внутри Зейна в этот момент разлилось непонимание, переходящее в глухое несогласие. Принуждение к вере? Какой бред. Раньше, в его время, людей учили верить в то, что они едины с миром и природой, что кровь земли и самих богов течет в их жилах. А теперь? Рабы одного невидимого хозяина, волю которого несут многочисленные «слышащие» в богатых одеждах. Это было лишь цирковое представление, где зрителям продавали страх под видом спасения. Не удержавшись, он тихо спустился к городу, сливаясь с пока еще густыми тенями. Проклятие имело и плюсы, давая шанс становиться частью теней без какого-либо труда. Не просто прятаться в ней, а растворяться, делая свои очертания размытыми, как дым. Он скользил вдоль стен, избегая взгляда любого из живых, словно призрак, не отбрасывающий собственной тени.

Блуждая по еще просторным от отсутствия людей, кривым улочкам и закоулкам, он наблюдал. Жизнь изменилась. Дома стали каменнее, суровее. В глазах людей, даже ранних пташек, он читал не ту свободную волю к жизни и удовольствие от каждого дня, а загнанный страх. Бедность казалась более острой, а улыбки — более редкими. За углом старой таверны послышались перемолвки. Двое пьяниц, видимо, не нашедшие дороги домой с вечера и решившие похмелиться новым вином, брели, шатаясь.

— Говорю тебе, Бран, новое слово истинно, — прохрипел первый, высокий и тощий, с редкой бороденкой, в которой застряли крошки хлеба. Он споткнулся о камень, но товарищ удержал его. — Церковь дает возможность, порядок, структуру. Ты понимаешь? Раньше что было? Хаос! Каждый молился кому хотел, жертвы приносил кому вздумается. А теперь... теперь есть один Бог, один путь, одна истина.

Бран, приземистый мужчина с красным носом и глазами, налитыми кровью, фыркнул и оттолкнул его:

— Порядок? Ты называешь это порядком? Я помню, как было раньше. Моя мать, дай ей Дану покоя, знала травы. Она лечила лихорадку настойкой из вереска, раны заживляла травами, что в лесу можно найти, стоило лишь выйти. А теперь? Теперь священник говорит, что это дьявольщина. Что только его молитвы могут исцелить. — Он горько рассмеялся, но смех перешел в кашель. — Моя сестра умерла прошлой зимой, Конн. Три дня священник молился над ней, кропил святой водой. Ведьма с холма, та, что живет за ручьем, помощь предложила, но мы побоялись. Побоялись, что соседи увидят, донесут. И что в итоге? Сестра сгорела в лихорадке, а священник получил нашу последнюю овцу за «утешение».

Конн покачал головой, в его глазах мелькнуло что-то похожее на сомнение, но он быстро справился с ним:

— Ты говоришь о ведьмах, как о благодетелях. А я видел, что они делают. Старого МакГилла помнишь? Его коровы начали дохнуть одна за другой как только он отказался платить ведьме за «защиту». Случайность? Не думаю. Они требуют плату, Бран. Всегда требуют. А церковь... церковь дает спасение бесплатно.

— Бесплатно? — Бран остановился, схватив товарища за плечо так крепко, что тот поморщился.