Как клиент поглощает терапевта?
Автор:
Збитнева Маргарита – клинический психолог, супервизор.
Чем дольше я работаю супервизором, тем больше вопросов у меня возникает к концепции проективной идентификации.
Обычно мы говорим о том, что клиент помещает в терапевта невыносимые или трудные для себя части собственного внутреннего мира. Терапевт принимает их, контейнирует, перерабатывает и возвращает клиенту уже в более доступной для осмысления форме.
Эта модель хорошо описывает сам механизм проекции.
Но один вопрос остаётся открытым. Почему один терапевт способен сохранять профессиональную позицию, наблюдать происходящее и перерабатывать то, что ему приносит клиент, а другой практически сразу оказывается захвачен его психической реальностью?
Недавно на супервизии коллега рассказывала о работе с одним из клиентов. В процессе терапии она постепенно выходила из профессиональной позиции. Она перестала понимать, что делать с клиентом, потеряла способность профессионально размышлять о происходящем.
Она переставала различать, где заканчиваются чувства клиента и начинаются её собственные. Исчезала та психическая дистанция, которая необходима для терапевтической работы.
Терапевт уже не наблюдала за психическим пространством клиента — она словно оказывалась внутри него.
Обычно подобные случаи описываются как контрперенос или индуцированный контрперенос. Но мне кажется, что такое описание скорее показывает результат процесса, чем отвечает на вопрос, почему именно этот терапевт оказался настолько восприимчивым к подобной индукции.
Когда мы стали исследовать личную историю специалиста, выяснилось, что в детстве она росла рядом с эмоционально неустойчивой и крайне непредсказуемой матерью.
Для ребёнка такая ситуация означает постоянную невозможность опереться на стабильный объект. Невозможно заранее предугадать эмоциональное состояние матери, её реакцию, настроение, отношение.
А значит, невозможно чувствовать себя полностью в безопасности.
В подобных условиях психика ребёнка начинает искать способ адаптации. Вместо постепенного формирования собственной отдельности ребёнок может, наоборот, становиться максимально чувствительным к состоянию другого.
Он учится очень точно считывать настроение матери, замечать малейшие изменения её аффекта, заранее понимать, что происходит с ней.
Так ребёнок как будто учится жить внутри психического мира другого человека.
И это может давать ему ощущение безопасности.
Возникает парадоксальная ситуация: безопасность начинает обеспечиваться не через сохранение собственной отдельности, а через отказ от неё.
Чтобы понимать, что происходит с другим, ребёнку приходится всё меньше опираться на собственные переживания и всё больше — на переживания другого человека.
Если такой способ отношений закрепляется, во взрослой жизни он может сохраняться как привычный способ устанавливать близость.
И тогда проективная идентификация клиента встречается не с нейтральной психикой терапевта, а с психикой, для которой очень глубокое погружение во внутренний мир другого уже давно стало способом регулировать отношения.
В таком случае терапевт может переживать происходящее не как потерю профессиональной позиции, а наоборот — как особую глубину эмпатии.
Ей может казаться, что она необычайно тонко чувствует клиента, понимает его состояние практически изнутри.
Однако клинически может происходить прямо противоположное.
Терапевт перестаёт быть тем, кто способен наблюдать психический процесс, и начинает функционировать как его часть.
Именно в этот момент исчезает пространство для мышления.
Чтобы размышлять о психике другого человека, необходимо сохранять некоторую дистанцию между собой и ним. Если эта дистанция исчезает, терапевт уже не может наблюдать происходящее — она начинает просто находиться внутри него.
Поэтому мне кажется особенно важным различать готовность терапевта быть контейнером и способность действительно контейнировать.
Когда-то потеря собственной психической отдельности действительно могла быть необходима для того, чтобы оставаться рядом с непредсказуемым объектом.
