Смысл вещей

Чтобы попрощаться, нужно встретиться. Трудности прощания возникают из трудности встречи с собой — с живым Я, которое способно распознать собственные чувства, найти для них слова и адресовать их другому. И если другой способен эти чувства принять и в ответ также подарить что-то своё тому, кто решился открыться первым, возникает настоящий обмен: другой дарит не себя как вещь, а возможность сохранить его внутри, не удерживая снаружи. Такой подарок уже можно унести с собой, сохраняя внутри живую связь с другим, и именно поэтому расставание становится возможным.

Когда первый не может различить своё желание и желание второго, думая, что знает его желание, он тем самым лишает второго ощущения нехватки — возможности почувствовать собственное желание. Тогда не возникает Третьего — отношений, допускающих различие и учёт желаний друг друга, а значит, и возможность обмена во множестве форм.

Непрерывность движения своего Я можно сохранить, когда Другой готов сделать встречное, учитывающее движение первого, при этом совершая свое. Тогда рождается танец, который дает возможность войти Третьему, поддерживающему движение, рожденное между двумя.

Казалось бы, все усилия современного человека направлены на то, чтобы сберечь время.

Для этого создаются электрическая бритва и эскалатор; для этого мы летаем на скоростных самолётах, для этого мы мчимся в метро или по автостраде. А времени становится всё меньше!

И нам не хватает уже времени для того, чтобы читать, для того, чтобы писать длинные письма, которые писали люди когда-то друг другу; нам не хватает времени любить, общаться, ходить в гости, любоваться закатами и восходами, бездумно гулять по полям...

Куда исчезает время? Откуда этот нарастающий цейтнот? Мы его сберегаем, а его всё меньше и меньше! И человек не успевает быть человеком. Человек не успевает проявить себя как человек, — не успевает осуществить ни заложенного в нём природой, ни реализовать свои способности, свои замыслы, свои мечты.

Даниил Гранин

Когда объект не может выразить собственный ужас и бессилие, он вызывает их у жертвы через физический захват, провоцируя её демонстрировать чувства, которые ему недоступны, и с жадностью начинает им внимать, что, конечно, ему не помогает, и он доводит жертву до психической смерти — состояния, в котором внутренне пребывает и сам объект, сформированный контактом с психически мёртвой матерью, не ответившей в своё время на его мольбу, которую демонстрирует жертва. Преступника бесполезно убивать, а жертву — освобождать: они оба уже мертвы, как и вся система, в которой они жили.

Момент свободы от внутреннего надзирателя — когда появляется возможность уже не подчиняться его садистическим требованиям, а вступить с ним в отношения, чувствуя защищенность и право на желание.

Когда символическое, борясь с тревогой бессилия перед неопределенностью, пытается схватить и структурировать Реальное, делая некоторые утверждения, всегда остается несхваченный Остаток, который иронично улыбается, наблюдая за этими попытками.

Когда одиночество пугает

Требование любви вызывает лишь сопротивление того, к кому это требование обращено, не желая ему подчиняться, в то время как её проявление заставит того, кто этого не хотел, сдаться добровольно.

Когда не находишь прибежище в своём Я, сталкиваясь с Реальностью, начинаешь стремиться к идеалу, тогда приходится покидать своё место и оказываться на чужом, которое требует заплатить высокую цену, эксплуатируя и лишая свободы как себя, так и других.

Ноунейм — это пустое место, которое Я еще может занять и получить имя, а вместе с ним — и место в символическом поле с Другим; носить же имя Другого — значит обрекать себя на чужой сценарий, лишая себя собственного.

Буква Я не случайно стоит последней — это отсылает к проблеме субъекта, который оставляет свое Я напоследок, предпочитая прежде решать проблемы Другого.

Когда первый способен выдерживать непонимание второго, не разрывая контакта, возникает Третий — связывающий язык, оживляющий встречу и дающий удовольствие от близости.

Способность полагаться на Другого или быть для него опорой возможна с пониманием собственных границ; если психические границы не сформированы, возникает попытка обрести их телесно.

Желание - не преступление.

Дополнение к предыдущему посту: принятие собственных ограничений, на которые неминуемо укажет другой, освобождает субъекта от стремления к внутреннему идеалу и открывает место для выражения чувств, которые определяют место как тех, кому они адресованы, так и самого говорящего. Тогда результат перестает быть ключевой задачей, уступая место движению слова, а не действию.

В момент возможного поражения уходит внутреннее требование достигнуть цели, поставленной Другим, и тогда наконец становится понятной ценность другого и собственного места среди других; появляется способность различать и видеть определяющего ход игры Третьего, дающего видение расстановки мест, где желание каждого в поле находит свое место.

Если вдруг с Telegram будут сложности, дублирую материалы здесь: https://vk.com/im/channels/-237149544

Там, где раньше субъект переживал себя жертвой симптома, угроза становится грубой попыткой вернуть себе место: выразить желание в слове, а не разыгрывать его в действии.

Когда внутренний запрет Большого Другого не позволяет выразить собственное желание, его выражение становится возможным с появлением Третьего, позволяющего различить собственное желание и отделить его от желания Другого.