Интернет сегодня – это уже не вторая реальность, а повседневная среда, где протекает значительная часть нашей жизни: развлечения, общение, обучение, покупки, отношения и творчество. Как отмечает Бен Чхоль Хан, цифровые пространства начали определять наш опыт сильнее, чем материальные.

Но это положение сложилось не сразу. На разных этапах Интернет выполнял разные функции, менялась и наша цифровая субъективность, наши способы присутствия в сети – и эти метаморфозы можно описать через три этапа эволюции: цифровые нарциссы, кибер-иммигранты и сетевые новорожденные.

Цифровые нарциссы – это глянец социальных сетей, эпоха Rich Bitch, золотистых фильтров и селфи. Но, как пишет Славой Жижек, селфи – это попытка зафиксировать себя как объект желания Другого, так что за глянцем обнаруживается нарциссическая пустота. Эта массовая нарциссичность приводит к инфляции – все хотят быть желанными, но, в то же время, роскоши на всех не хватает. Планка снижается: Мальдивы девальвируют в Турцию, а микро-селебрити можно стать, немного заплатив за сотню тысяч подписчиков-ботов. Какой смысл в последнем айфоне, если он есть у каждого? И эта волна кредитного псевдо-гламура окончательно стирает убедительность показной роскоши.

Затем, по Доминику Кардону, в условиях статусной инфляции возникает тренд на показную аутентичность – и на смену нарциссу приходит кибер-иммигрант, который отказывается от глянца и делает ставку на «естественность». Почему иммигрант? Повседневность переносится в Сеть «как есть»: селфи становятся подчеркнуто неуклюжими, а золотистый фильтр превращается в золотистого ретривера – уже на прогулке вместо шоппинга. Но в долгой перспективе это приводит к «цифровой тоске»: обыденность контента начинает восприниматься как экзистенциальная ловушка и ответом становится взрыв культуры мемов. Ее можно понять через карнавальность Бахтина – пространства игры, пародии и смысловых перестановок. Правда, затем мемы не просто оживляют Интернет, но и разрушают устойчивые значения. Например, «мемный Стетхем»: его образ остается прежним, но язык освобождается и уходит в абсурд. Стетхем наставляет: «Работа не волк. Только волк – волк» и соблазняет: «Я парнишка модный, по жизни свободный», разрывая связь между образом и смыслом. В результате, все превращается в ироническую игру. Герои мутируют: вместо Супермена – психопат Хоумлендер и клоун Дедпул. Белая депрессия с пустотой вместо объекта – вот конец эпохи кибер-иммигрантов.

Следующий этап – сетевые новорожденные. Они появляются в сети даже раньше, чем в физическом мире: «Показала мужу тест с двумя полосками – его реакция!». Они растут и интернет изначально является для них естественной средой, которая идеальна. Сетевые алгоритмы предвосхищают желания, формируют индивидуальные траектории и создают ощущение, что мир подстраивается под пользователя: контент появляется до того, как оформляется потребность – и тогда исчезает опыт нехватки. Сетевые младенцы не знают мира без автоматического удовольствия сети: у них создается чувство персональности и заботы, в котором Интернет воспринимается уже как огромный объект, реагирующий на любое эмоциональное движение. По Стиглеру, технологии конфискуют желание – оно исчезает, потому что его опережают цифровые системы. Естественным исходом становится слияние с этой «цифровой матерью»: реальность сводится к смартфону, который теперь огромен, как мир. Точнее, он и есть мир.

Таким образом, происходит последовательное движение к слиянию с виртуальным пространством. И вопрос заключается не в том, является ли это эволюцией или регрессом, а в том, что будет дальше. VR-импланты? ИИ-контроллеры настроения? Матка-капсула, как в Матрице? Это пока неизвестно, но скоро станет понятным – Берарди писал о том, что в условиях скоростных технологий наша психика стремительно мутирует. А значит и сетевые новорожденные – не последний шаг.

Полный текст статьи: https://insolarance.com/digital-mother/

Автор: Николай Медведев

Telegram-канал: https://t.me/analysis_digital_culture