Уравнение оптимизма

Схема отношений между клиентом и товаром или между пользователем и пользой пристегивается к взаимодействиям между людьми и навязывается всем нам, потребителям в потребительском обществе, с раннего детства и до конца жизни. Именно в этом скрывается основная причина нынешней непрочности уз между людьми и текучести людских ассоциаций и союзов — в то время как хрупкость и непостоянство уз, в свою очередь, служат постоянным и обильным источником страха оказаться лишними, покинутыми и одинокими, преследующего сегодня многих из нас и вызывающего столько душевных тревог и несчастья. И неудивительно: модель отношений между субъектом и объектом с ее неустранимой асимметричностью, одержав победу и будучи приспособлена потребительским рынком к отношениям между клиентом и товаром, проявляет исключительную неспособность к тому, чтобы вести за собой и обслуживать сообщество людей и их взаимодействия, в которых все мы, одновременно или поочередно, играем роль субъектов и объектов. В отличие от системы «клиент — товар», отношения между людьми симметричны; обе стороны этих отношений в одно и то же время являются и «субъектами», и «объектами», и оба эти состояния, в которых они пребывают, невозможно отделить друг от друга. Обе стороны являются мотивированными агентами, источниками инициативы и творцами смысла — декорации на сцене должны быть двусторонними, потому что обе стороны становятся соавторами сценария в ходе взаимодействия, в котором каждая из них принимает активное участие, будучи одновременно и нападающим, и жертвой. Подлинные и полноценные взаимоотношения между людьми (то есть отношения, требующие реального контакта и предшествующие сотрудничеству субъекта и объекта) возможны лишь в том случае, если обе стороны взаимодействия согласятся играть и роль субъекта, и роль объекта, и нести риски, которые следуют из этого.

Да, существуют неустранимые риски, являющиеся причиной постоянного напряжения из-за неизменно присутствующей возможности конфликта между двумя субъективностями — между двумя независимыми самодействующими агентами, рассматривающими одну и ту же ситуацию с двух разных точек зрения, преследующими цели, не скоординированные заранее и едва ли когда-либо в полной мере приводящиеся во взаимное соответствие. Поэтому трения неизбежны, и протагонисты не имеют иной возможности, кроме как настроиться на неудобный и нередко мучительный переговорный процесс, на неприятные компромиссы и необходимость болезненных жертв. Ни одному из протагонистов не стоит питать серьезных надежд на получение неделимого суверенитета над ситуацией и права полностью контролировать ее развитие — все равно у него ничего не выйдет. Эти риски представляют собой цену, неотделимую от уникальных, здоровых удовольствий, которые позволяет получить обращенная лицом к людям, основанная на сотрудничестве близость. Согласие платить эту цену служит волшебным «сезамом», открывающим ворота в пещеру, полную сокровищ. Но именно поэтому не стоит удивляться, что многим людям эта цена кажется слишком высокой, а ее уплата — слишком обременительной ношей. Именно к этим людям обращено послание потребительских рынков, обещающее избавить людские взаимоотношения от того дискомфорта и неудобства, с которым они связаны (а реально — перестроить их по образцу отношений между клиентом и товаром). И эти обещания являются причиной, по которой многие из нас находят предложение заманчивым и чистосердечно принимают его, с готовностью влезая в ловушку и в то же время пребывая в блаженном неведении относительно убытков, которые несет с собой этот компромисс.

Точно также как те, кто пропагандирует воздержание от секса как единственный способ предотвращения беременности, ведут себя безответственно, поскольку они игнорируют тот факт, что воздержание не для всех является возможным (помимо прочего), те из нас, которые пропагандируют доступ к информации о контрацепции, ведут себя безответственно, когда игнорируют тот факт, что не у всех есть возможность воспользоваться такими средствами. Тот факт, что не все женщины могут свободно использовать контрацепцию по множеству причин, - это еще одно доказательство того, почему так важно гарантировать, что аборты являются доступными, недорогими и конфиденциальными (хотя, как говорилось выше, этого недостаточно). Однако это также одно из многочисленных доказательств того, что мы должны искоренить насилие со стороны интимного партнера во всех его формах, и что мы не можем и дальше притворяться, что репродуктивное здоровье не зависит от репродуктивной справедливости.


sadcrixivan

«Некоторые мужчины запрещали своим партнерам делать аборты, препятствуя их доступу к абортам. Иногда это происходило, когда мужчины отказывали в деньгах на проведение аборта. Некоторые партнеры саботировали визиты в клинику для проведения аборта, заставляя респонденток поесть, чтобы им не смогли сделать общую анестезию, которая была необходима в их случае. Они могли заявляться в клинику и «крушить все подряд», чтобы женщина ушла с мужчиной, лишь бы он прекратил устраивать такую сцену. Они могли мешать женщине воспользоваться транспортом, в том числе отнимать проездные на автобус, чтобы она не смогла добраться в клинику для процедуры.

<...>

Среди женщин, которые хотели родить ребенка, некоторые рассказывали о давлении и принуждении к прерыванию беременности. Даже если мужчины отказывались от контрацепции для профилактики нежелательной беременности, в некоторых ситуациях они начинали требовать аборта, стоило женщине забеременеть. Некоторые мужчины угрожали физическим насилием над женщиной с целью прервать ее беременность.

<...>

Не все женщины делали то, что хотели от них их партнеры – некоторые делали аборты, когда их партнеры хотели, чтобы они сохранили ребенка; другие рожали детей, хотя их партнеры хотели, чтобы они сделали аборт. Эти акты сопротивления встречались гораздо реже, чем подчинение требованиям партнера, и в некоторых случаях это приводило к многократным абортам у женщины.

Одна женщина, чей партнер хотел, чтобы она рожала детей, отказывался использовать презервативы и не позволял ей пользоваться другой контрацепцией, сделала восемь абортов на момент интервью, во всех случаях это были беременности от этого партнера».

Смысл этого в том, что когда мы говорим о «доступе» к репродуктивному здоровью, как мы обычно его понимаем, то он не приведет к реальному доступу для всех женщин. Даже если мы сделаем контрацепцию, аборты и рождение детей доступными вариантами (а мы, безусловно, должны это сделать), нам предстоит еще очень многое сделать в этой области. Мы можем увеличить образование о контрацепции: как она работает, где ее достать – и это борьба, которая должна продолжаться. Однако это не поможет женщине, чей партнер выбрасывает ее противозачаточные таблетки, не дает ей сходить в клинику для инъекции Депо, достает гормональное кольцо из ее влагалища или снимает презерватив, когда она этого не видит. Если мы будем притворяться, что это не так, и что больше образования и недорогих клиник – это все, что нужно для решения проблемы нежелательной беременности, то мы сделаем наиболее уязвимых женщин еще уязвимее.

Возвращаясь к пресс-релизу об исследовании:

«Это исследование добавляет новые доказательства того, что насилие со стороны партнера часто включает репродуктивное принуждение и контроль, что может привести к незапланированной беременности, - говорит президент Фонда профилактики семейного насилия, Эста Солер. – Мы допускаем ошибку, когда игнорируем эти вопросы, и продвигаем решения, которые игнорируют подобную связь. Если мы серьезно намерены предотвратить нежелательную беременность в этой стране, то мы просто должны обратиться к сексуальному насилию и репродуктивному контролю, которые часто являются ее причиной. Если мы серьезно намерены остановить насилие на свиданиях и домашнее насилие, то мы должны признать, что многие жертвы ежедневно сталкиваются с сексуальным насилием и репродуктивным принуждением. И если мы серьезно намерены улучшить здоровье женщин, то мы должны бороться с насилием, которое испытывают слишком много молодых женщин».

Было опубликовано новое исследование, проведенное институтом Гаттмахера, которое посвящено репродуктивному насилию. Хотя другое крупное исследование по той же теме было опубликовано в январе, это исследование фокусируется исключительно на цисгендерных женщинах, которые являются жертвами других форм насилия со стороны интимного партнера – цисгендерного мужчины. Из пресс-релиза Фонда профилактики семейного насилия:

«Трое из четырех респондентов (74%) нового исследования – из 71 жертвы домашнего насилия, которые обращались за услугами клиники по планированию семью, клиники абортов или в приют для жертв домашнего насилия – сообщили о том, что их партнеры грозились сделать их беременными, заставляли их заниматься незащищенным сексом, саботировали или вмешивались в применение ими средств контрацепции, угрожали им половым актом, пытались контролировать исход их беременности, если они были беременны, или иначе пытались контролировать их репродуктивную жизнь. Эти виды насилия приводили к незапланированной беременности, инфекциям, передаваемым половым путем, и множеству других проблем».

Как и в предыдущем исследовании, это принуждение принимало самые различные формы, начиная от отказа использовать презервативы, снятие презерватива в середине полового акта, саботаж метода контрацепции, который использует женщина, обещание прервать половой акт и последующий отказ выполнить обещание, угрозы и другие формы словесного принуждения и изнасилование.

В этом отрывке из отчета поясняется:

«Диапазон угроз беременностью в адрес женщин во время секса варьируется от обмана исподтишка до изнасилования с применением насилия. Принуждение к сексу как форма физического насилия было хорошо задокументировано. Однако принуждение к сексу, которое имеет целью принуждение к беременности, или связано с полным равнодушием к тому, забеременеет женщина или нет, до сих пор не документировалось. Опыт нежелательного секса у респондентов варьировался от изнасилования с большим уровнем насилия до участия в нежелательном половом акте, который иногда был нежелательным именно потому, что он был незащищенным».

Как обычно, я нахожу подобное определение изнасилования слишком узким. Причина, по которой я постоянно возвращаюсь к этому предмету в том, что я устала от того, что опыт женщин стирается, и в том, что это очень раздражает, когда те люди, который по идее должны привлекать внимание к насилию, до сих пор отказываются называть различные виды принуждения своими словами. Неважно, по какой причине половой акт (или любой другой секс, если уж на то пошло) является нежелательным, важно, что не было согласия. В самом деле, респондентка, цитата которой приводится ниже, говорит о том, что она «не может сказать нет» своему партнеру-насильнику. Предполагается, что они прибегнет к другим видам насилия, если она откажется, но независимо от причины, ситуация, в которой одна сторона не может сказать нет - это ситуация без согласия. Невозможность сказать нет из страха, что это, например, приведет к жестокому изнасилованию, не равнозначна согласию. Любое изнасилование сопровождается насилием, не существует разницы между «изнасилования с применением насилия» и «участием в нежелательном половом акте», и мне бы очень, очень хотелось, чтобы фразу «изнасилование с применением насилия» заменили на более точный термин: изнасилование, которое сопровождается физическим насилием.

В любом случае, смысл в том, что репродуктивное принуждение и есть сексуальное насилие. С другой стороны, сексуальное насилие, которое может привести к беременности, также является репродуктивным принуждением.

Этот отчет подчеркивает и другой очень важный момент – репродуктивное принуждение не заканчивается после наступления принудительной/нежелательной беременности. Очень часто оно направлено на то, может или не может женщина сохранить или прервать беременность. Насилие, которое ставит перед собой одну из этих целей широко распространено:

С каждым годом все больше российских детей переживают развод родителей. Динамика зарегистрированных браков и разводов в последние десятилетия показывает снижение числа браков на фоне устойчиво высокого уровня разводов: в 2024 году — 880 тысяч браков, что на 7% меньше, чем в 2023 году (946 тысяч), и на 16% меньше, чем в 2022, а число разводов оста-ется стабильным, колеблясь в пределах от 600 до 700 тысяч. Общий коэффициент разводимости составил в 2022 и 2023 годах — 4,7 ‰, а в 2024 году — 4,4 ‰ (1), что превышает показатели многих стран мира (2): в США — 2,4 (3), в Китае — 3,2 (4), Европе — 2 (5). Доля семей, состоящих из одного родителя с детьми, также увеличилась — с 27,3% в 2010 году (6) до 31,7% в 2020 (7). Несмотря на высокую ценность семьи и родительства для россиян, дети больше не являются условием сохранения брачных отношений, а развод перестал восприниматься как девиация. По данным ВЦИОМ на 2024 год, более трети россиян считают, что развестись можно всегда (37%), в 2007 году доля согласных была значительно меньше — 23%, в 2015 — 28% (8).


Безрукова О.Н.,Самойлова В.А.
Семейные ценности и благополучие подростков в полных и разведенных российских семьях: исследование в малом городе и мегаполис

Оценки женского творчества в критике 30‐х годов связаны прежде всего с эссенциалистскими концепциями о вечном природном предназначении мужчины и женщины, помноженными на романтические представления о гении как творце-создателе, который ассоциируется исключительно с мужчиной. Противоречие между вытекающим из этих базовых представлений выводом о том, что женщина по природе своей вообще не может творить, и тем, что именно женское творчество является объектом рассмотрения в текстах, о которых шла речь выше, разрешается прежде всего тем, что творчество женщин помещается внутри «предписанных» им ролей.

Женщина — «украшение жизни мужчины» и потому она может совершенствовать себя через саморефлексию в стихах, оставаясь в кругу интимности и дневниковости. В этом случае женская поэзия определяется как «милый вздор», дилетантство, «любезный светский разговор» (болтовня). Отождествление женского творчества с тривиальной литературой и дилетантизмом — это не специфически русское явление. Криста Бюргер, анализируя немецкую литературную ситуацию, говорит о создаваемой Гёте и Шиллером эстетике, базирующейся на дихотомии высокого и низкого искусства, резкого разграничения Искусства, создающего Творения, Произведения с большой буквы («Werke») и жизненной практики. Между этими полюсами находится некая «средняя сфера» («die mittlere Sphäre»), которую Гёте и Шиллер в своей переписке обсуждают под заголовком «дилетантизм», и именно творчество писательниц-женщин является для них «наглядным пособием» для рассуждений о дилетантизме, это понятие потихоньку превращается в «бабский дилетантизм» («Dilettantism der Weiber». Однако, как показывает в своей книге Бюргер, оттеснение женской литературы в сторону от критических иерархий и канонов, создавая ей репутацию «второсортной» литературы, одновременно обеспечивало определенную свободу; таким же образом отношение к женскому стилю как к «болтовне» создавало внутри него открытое поле для языковых инноваций, использованное потом господствующим литературным дискурсом.

Критик, пишущий о «милой», «зеркальной», дилетантской женской литературе, выступает в роли светского кавалера, делающего дежурные комплименты, или взрослого
(настоящего Творца, автора Werke), поощряющего опыты «незрелой» музы, ребенка.

Женщине «разрешается» писать и внутри еще одной традиционной для нее роли: женщина-мать может сочинять педагогические труды и литературу для детей. Но в любом случае она не должна выходить на сцену публичности и конкурировать с мужчинами-литераторами на публичной арене, где речь идет об овладении языком и о власти языка. Она не должна заниматься писательством как ремеслом («нет ничего несноснее, как женщина, которая делает из чудесного дара ремесло и свою поэзию превращает в стихи», Рахманный). Эта проблема акцентируется именно в 1830‐е годы, когда формируется книжно-журнальный рынок и статус профессионального литератора. Она связывается, как мы показывали, и с дискурсом женской эмансипации, приводя к оценкам публикующейся женщины как публичной, как бесстыдной и чудовищной, больной. Критик в этом случае берет на себя роль «доктора», ставящего диагноз, и моралиста, спасающего общественную нравственность.


Ирина Савкина
«Поэзия — опасный дар для девы»
Критическая рецепция женской литературы и женщины-писательницы в России в первой половине XIX века

Однако концепция индивидуального выбора и автономии скрывает неравноправные социальные отношения, в которых принимаются подобного рода решения. Доступ к коммерческим услугам репродуктивных индустрий зависит от покупательной способности глобальных средних и потребительских классов. Контрактные отношения между неравноправными партнерами скорее усиливают, а не помогают преодолевать проявления структурного неравенства. Чтобы противостоять обвинениям в эксплуатации суррогатных матерей, в Индии репродуктивные клиники пользуются понятием «информированного согласия»: врачи информируют суррогатных матерей и их мужей о предстоящей процедуре, так что они вольны выбирать, заключать или не заключать контракт.

Вместе с тем, принимая во внимание разницу в осведомленности и знаниях между врачом и суррогатной матерью, а также бедность последней, свобода выбора в данных обстоятельствах – понятие весьма абстрактное. И точно так же идея обретения контроля над своим собственным телом просто испаряется, когда ткани и клетки помещаются в рефрижераторы или донорские банки, вне досягаемости донора, не имеющего никакого контроля над этой ситуацией. И о каком контроле над своим телом можно говорить, когда у суррогатной матери случается выкидыш, или сексуальная работница становится жертвой насилия со стороны своего клиента? Не является ли свободный выбор всего лишь иллюзией, а свободное волеизъявление/самоопределение – не больше, чем фетишем современных капиталистических обществ?


Криста Вихтерих
Сексуальные и репродуктивные права

В своей книге The Aftermath of Feminism: Gender, Culture and Social Change Анджела Макробби показывает, что свобода менять и оптимизировать свои «недостаточно пригодные» тело, сексуальность и красоту и управлять ими, которую обрели молодые женщины, есть новая форма подчинения внешним нормам и контролю корпораций.

Лозунг “Yes, we can!” («Да, мы можем»), который, как кажется, сулит расширение возможностей, на деле оборачивается императивом “Yes, you must” («Да, ты должна»).20 В процессе неолиберальной трансформации государства всеобщего благоденствия, а также развивающегося государства, индивидуумы принимают на себя ответственность за свое собственное здоровье, питание, физическое и психическое состояние и умение приспособиться к новым условиям. По словам Нэнси Фрэйзер, в контексте пост-фордистского капитализма, это приводит к «странному совпадению» между целями неолиберализма, подчиняющимися интересам рынка, и эмансипаторными задачами феминизма, таким как самоопределение, автономия и независимость.

Среди различных женских движений и феминистских дискурсов до сих пор нет согласия относительно парадигмы самоопределения и выбора по отношению к собственному телу, сексуальности и деторождению. Консенсус достигнут только по поводу ценности свободы от насилия, принуждения и угнетения. Однако в настоящее время критические гендерные дискурсы куда в большей степени фокусируются на амбивалентностях и противоречиях, а также формировании нового субъекта:

 В какой степени женщины являются жертвами мужского контроля и патриархального подчинения, а в какой – они самостоятельная движущая сила, принимающая решения и делающая выбор за самих себя?

 Поскольку каждый человек существует внутри цепочки социальных отношений и вплетен в материальные структуры, ощущения принадлежности, зависимости, символические порядки и нормативные режимы, насколько допустимо говорить о свободе выбора, автономии и самоопределении?

 Какие отношения связывают человека с собственным телом? Владеет ли женщина своим телом? Или она и есть ее тело?

Принцип свободного выбора в отношении сексуальных и репродуктивных прав основан на отношению к телу как к личной собственности. «Мой живот принадлежит мне!» – таким был ключевой лозунг европейских женских движений, боровшихся за легализацию абортов. Концепция частной собственности подразумевает, что владелец может выбрать, то есть обладает властью принять решение относительно того, как воспользоваться своим телом, а также уполномочен обговаривать условия контракта об аренде, передаче в дар или продаже частей своего тела по «информированному согласию».

Соответственно, женщины конструируются как субъект (“agent”), который берет свою жизнь в собственные руки и обретает контроль, при чем речь идет и о тех женщинах, которые решают воспользоваться репродуктивными технологиями и/или нанять суррогатную мать, чтобы завести ребенка; передают в чье-то распоряжение свои яйцеклетки или матку, чтобы выносить ребенка для когото; или предлагают сексуальные услуги.

Антипсихиатрия возникла как критический момент в развитии психиатрии, как следствие ее собственных противоречий, но противоречия эти она не стала рассматривать в родном для себя пространстве. Перспектива антипсихиатрии не психиатрическая, а социально-антропологическая. В своих собственных теориях и методах психиатрия зашла в тупик, внутри себя она уже не могла говорить продуктивно, поэтому смещение акцентов оказалось как нельзя кстати.

Критика психиатрии разворачивается в антипсихиатрии в рамках более широкой критики общества, а общество не мыслится в отрыве от человека, поэтому вся антипсихиатрическая теория приобретает социально-антропологическое звучание. Психиатрия рассматривается как социальный институт. Споры о ее проблемах и статусе словно возвращаются во времена ее зарождения как дисциплинарной общественной институции и как института психиатрической помощи. Не зря при оценке вклада антипсихиатрии и ее предшественников иногда говорится о том времени, когда теоретическое психиатрическое пространство только складывалось, а психиатрическая больница появлялась только в проектах.

Социально-антропологическая перспектива критики способствует тому, что антипсихиатрия становится не только движением профессионалов, но и широким общественным течением. Она превращается в критическое направление не только психиатрии, но и социальной, гуманитарной, общественной мысли. И трудно определить, чего в антипсихиатрии больше: критики антипсихиатрии или критики общества, поскольку проблемы психиатрии здесь превращаются в проблемы всего общества и всех людей, которые необходимо разрешить как можно скорее.

Основанием этого перехода от психиатрии к социально-антропологической перспективе становится формирование социально ориентированной теории психического заболевания.


Ольга Власова
Антипсихиатрия. Социальная теория и социальная практика

Сейчас будет момент, который многим точно будет неприятен, но его тоже стоит проговорить. Диагнозы используются для оправдания.

У нас одновременно есть психофобия и обычные люди вынуждены максимально маскироваться, чтобы не столкнуться с травлей. Но при этом среди селебрити (особенно мужчин), куда ни ткни, у всех диагнозы. И очень "удобные" диагнозы, которые позволяют, то что-нибудь оскорбительное сказать или сделать, а потом прикинуться бубочкой, потому как не контролировал и не понимал, или актрис на Красной дорожке лапать, или на людей вокруг срываться.

Я думаю, что с одной стороны, это, возможно, взаимосвязанные процессы. Столкнувшись с давлением в обычной жизни, люди готовы максимально защищать и прощать своего "представителя". Для них это может быть что-то вроде "даже если такого богатого и знаменитого чела могут обвинить в чём-то, связанном с моим расстройством, то меня тогда вообще затопчут".

А может, психофобии как некоего единого понятия и не существует вовсе. И как и со многими другими понятиями, то, что для какой-то затюканной девочки из Нижних Катышков — это повод её уволить с позором, для богатого белого бизнесмена или актёра — это хорошее оправдание и вообще прекрасный пиар-ход.

При этом разница не обязательно должна быть настолько велика. Это заметно и в более мелком масштабе. При разводе какая-нибудь "тревожность" вполне может стать поводом отсудить ребёнка у матери, но при этом если диагноз у отца, то это снова будет обёрнуто против матери, потому что "довела". На работе, если у дизайнера есть целый ворох расстройств и моральных травм, это будет работать на имидж офиса, а вот уборщицу с теми же расстройствами очень вероятно, что попытаются выжить, как только узнают. В случае насилия уже не раз и не два расстройства становились смягчающими для агрессора и отягащающими для жертвы, но это только если агрессор — мужчина, а жертва — женщина. Если же у нас редкий случай напавшей женщины и у неё ещё и ментальные проблемы — тушите свет.

Существует ли вообще в мире что-то, кроме гендерного, классового и расового неравенства? Вот в чём вопрос...

Для меня это про то, что все не зря, не зря феминистки настаивали на своем видении работы со страдающими людьми, не зря перекраивали психотерапию, нас не стереть

хозяйства приводит к серьезным психологическим нагрузкам."

Продолжу про материалы к антипси- дискуссии. Как я уже упоминала, я учусь на второй ступени программы по Интегративной психотерапии в Австрии. Среди прочего, у нас есть список обязательной литературы, которую нужно прочитать и обсудить на ридинг-группе.
Первой книгой к обсуждению мы с соученицами выбрали добротное толстое Руководство по интегративной терапии Антона Ляйтнера и Клаудии Хёфнер.
Книга состоит из 10 глав, из них две посвящены теории гендера. В числе прочего освещается история женского движения, феминистские эпистемологии, обсуждается, как менялась концепция патриархата, осуждается гетеронормативность. Подробно и не торопясь рассматривают интерсекциональность и квир теорию, обильно цитируя Джудит Батлер. Обсуждают концепции гегемоной маскулинности, гомосоциальность. Цитируют Симону де Бовуар, Сьюзан Фалуди, Лору Браун, вообще раздел литературы интересный.
Подробно рассматривается концепция «doing gender», где гендер понимается как процесс, проходящий на основе совокупности биологических характеристик, социальных представлений о женственности и мужественности и социальных взаимодействий.
А теперь немного цитат в моем переводе:
"Гомосоциальность изначально означает, что люди в основном любят окружать себя людьми, похожими на них самих. Имеется в виду взаимная ориентация представителей одного пола и исключение представителей другого пола из определенных видов деятельности и социальных пространств. Речь идет о форме отношений, в которой
традиционно укрепляется мужское доминирование и усиливается сплоченность между мужчинами."
"Фундаментальным принципом конструирования и воспроизводства мужественности
является двойная дифференциация, которая приводит к отношениям доминирования
над женщинами и другими мужчинами" (Meuser 2001, Bourdieu 1997)
"В 1977 году Фолькер Элис Пилгрим написал Манифест свободного
мужчины, в котором он определил мужское начало как состояние болезни"
«До середины XX века из-за систематического исключения женщин из университетов исследования в основном были андроцентрическими исследованиями, проводимыми мужчинами о мужчинах для мужчин (Brandes 2002). Мужские взгляды считались общими, универсальными, а женские — отклонением от нормы (Sauer 2006). Здесь речь идет о «male bias», то есть центрированном на мужском взгляде толковании жизненных обстоятельств и условий социализации»
Обсуждение дискурсов маскулинности:
"1. Дискурс маскулинизма с его идеализированным представлением о традиционных
представителях мужественности как о существах, движимых инстинктами" (Bürger 1990, 1991,1992; Stern 1991),
2. Дискурс различия с его поиском аутентичной мужественности с помощью легенд, мифов, притч и обрядов посвящения (Bly 1991; Keen 1992), а также
3. Дискурс дефицита, в котором мужчины описывались как неполноценные существа
и требовалась их частичная феминизация (Jokisch 1982; Wieck 1990)".
"Строгое противопоставление подходов «природа» и «воспитание» (природа против культуры) с точки зрения теории социализации несостоятельно. Вместо этого развитие человека всегда следует рассматривать в контексте социально-экологических отношений и
индивидуального опыта взаимоотношений как продукт непрерывных процессов социального конструирования."
"Здоровье и болезнь во многом определяются тем, как человек сам себя чувствует и как его состояние оценивают другие. На это сильно влияют господствующие в обществе представления: в каждую эпоху существуют свои взгляды на психические расстройства, и эти взгляды связаны с властью — они определяют, кого считать больным и как с ним обращаться."
"Особенно при работе с жертвами насилия становится очевидным, что «частная» и интимная жизнь пациентов пронизана разнообразными властными отношениями. Здесь требуется пристрастность, когда терапевт занимает четкую позицию, называя и осуждая
насилие", то есть вполне официально прописано - никакой "нейтральности"!
"Гендерная принадлежность различных сфер труда также является актуальной темой
для психотерапии: по мнению Беккер-Шмидт (2008), двойная нагрузка на женщин в
виде оплачиваемого труда и неоплачиваемого ухода за детьми и домашнего

Я считаю, что сама бессмысленность бредовой работы приводит к усилению садомазохистского элемента, который потенциально всегда присутствует в иерархических отношениях. Иногда этого не происходит: некоторые руководители великодушны и добры. Но если нет ощущения общей цели, если нет никакой причины верить, что действия коллектива улучшают жизнь тех, кто находится за пределами офиса, или вообще оказывают на них хоть какое-нибудь заметное влияние, то не остается ничего, кроме офисной политики, и потому все мелкие унижения и обиды, вся тоска и жестокость офисной жизни будут усугубляться.


Дэвид Гребер
Бредовая работа. Трактат о распространении бессмысленного труда

У меня нет статистических данных на этот счет, но если можно хоть как-то полагаться на свидетельства, то похоже, что вызванные стрессом болезни являются распространенным следствием бредовой работы. Я прочел множество рассказов о депрессии и тревоге, которые сочетаются с физическими симптомами разнообразных болезней, начиная с синдрома запястного канала, который загадочно исчезает, как только человек уходит с работы, и заканчивая чем-то похожим на аутоиммунное расстройство.

<...>

Энни была убеждена не только в бессмысленности собственной работы, но и в том, что ее компания в целом не должна существовать. В лучшем случае это была работа костыльщика в гигантских масштабах – частичное решение проблем, созданных американской системой здравоохранения, печально известной своей дисфункциональностью. Но, конечно, никому не разрешалось обсуждать такие вопросы в офисе. В офисе никому не разрешалось вообще ничего обсуждать. Физическая изоляция дополнялась изоляцией социальной. Каждый был вынужден стать небольшим пузырем для самого себя.

В таких небольших группах с выраженным неравенством могут происходить странные вещи. В 1960-е радикальный психоаналитик Эрик Фромм впервые предположил, что «несексуальные» формы садизма и некрофилии пронизывают повседневную жизнь в крайне пуританских и иерархических средах[109]. В 1990-е социолог Линн Чансер соединила эти идеи с идеями феминистского психоаналитика Джессики Бенджамин и разработала теорию «садомазохизма в повседневной жизни».

Чансер обнаружила, что, в отличие от представителей настоящей БДСМ-субкультуры, которые полностью осознают, что они играют в выдуманные игры, предположительно «нормальные» люди в иерархической обстановке часто застревают в некой патологической разновидности тех же садомазохистских отношений. «Нижний» отчаянно борется за признание, которое по определению никогда не сможет получить, а «верхний» идет всё дальше и дальше, чтобы доказать, что он доминирует, хотя это в конечном счете ложь и оба участника об этом знают. Если бы «верхний» действительно был таким всемогущим и уверенным в себе хозяином, каким он притворяется, ему не пришлось бы идти на такие дикие меры, чтобы добиться признания своей власти над «нижним».

И конечно, существует еще одно, самое важное, различие между выдуманной садомазохистской игрой (люди, которые этим занимаются, в самом деле называют это игрой) и ее несексуальным воплощением в реальной жизни. В игровой версии все параметры заранее определяются по взаимному согласию; обе стороны знают, что игру можно прекратить в любой момент, просто назвав заранее оговоренное стоп-слово. Например, просто скажи «апельсин», и твой партнер сразу же перестанет капать на тебя горячим воском и превратится из порочного маркиза в заботливого человека, который хочет убедиться, что не причинил тебе вреда. (На самом деле можно утверждать, что удовольствие «нижнему» приносит во многом именно осознание того, что он может по своей воле совершить это превращение.)

Именно этот аспект отсутствует в садомазохистских ситуациях в реальной жизни. Ты не можешь сказать «апельсин» своему боссу. Руководители никогда не обговаривают заранее, каким образом работников можно и нельзя наказывать за разные виды проступков. Даже если работнице, как в случае с Энни, делают выговор или унижают ее иным образом, она понимает, что ничего не может сделать или сказать, чтобы это остановить: нет никакого стоп-слова, кроме, возможно, «я увольняюсь».

Однако если работник произнесет эти слова, то он не просто прекратит унижения – он разрушит сами рабочие отношения. Вполне возможно, это приведет к тому, что ему придется играть в совсем другую игру, в которой ты отчаянно рыщешь в поисках какой-нибудь еды или ищешь деньги, чтобы тебе не отключили отопление.

Применительно к социологии этот подход наиболее подробно описан в работах Дороти Смит. Она отмечала, что традиционная «мужская» социология говорит на языке, который совершенно не согласуется с тем миром, в котором живет женщина. Сам по себе женский опыт выступает как «радикальная критика социологии». Даже когда традиционная социология изучала типично женские сферы частной жизни (рождение и воспитание детей, аборты), она описывала их с точки зрения мужчин и на языке мужчин. Задача же феминистской социологии, по ее мнению, состоит в том, чтобы увидеть окружающий мир «изнутри» и описать проблемы женского каждодневного проблематичного существования.

Ш.Горелик отмечает по этому поводу, что «предоставление права голоса» явилось существенным достижением на пути развития феминистской теории, означавшей переход от критики основного направления социологии (mainstream)к поиску социальной теории, освобождающей женщин. Вместе с тем, считает она, наиболее радикальные эмпирические формы феминистской критики имеют свои недостатки, которые угрожают ограничить феминистски ориентированную социологию рамками конкретной изучаемой социальной среды. Так, например, использование таких исследовательских методов, как интервью, включенное наблюдение или устное описание прошлого, несомненно, помогает увидеть мир глазами изучаемых людей, однако, в этом случае отражение окружающей действительности может быть ограничено личными ощущениями и не может дать им представление о том, чего они еще не знают.

«Развитие самосознания», являющееся одновременно исследовательским методом и видом политической активности, несомненно, помогает женщинам выразить свои неосознанные идеи и представления. Однако «предоставление права голоса» является явно недостаточным, поскольку первопричины проблем зачастую очень «тщательно скрыты» от респондентов. Она ссылается на классический труд Карла Маркса «Капитал», подчеркивая тот факт, что наиболее фундаментальные социальные отношения и связи имеют место «за спиной» людей. Это означает, что первопричины дискриминации скрыты от глаз людей не только посредством идеологических структур, но и с помощью внутренне противоречивой повседневной жизни. Видимость противоречит действительности: наемные работники зависят от своих работодателей, поскольку те обеспечивают им занятость и выплачивают заработную плату, хотя на самом деле именно люди труда, производя ежедневно прибавочную стоимость, зарабатывают средства, из которых им выплачивают зарплату, а также создают материальные ценности, способствующие продолжению их эксплуатации капиталистами. Считается, что «развивающиеся» страны зависят от «развитых» стран — поставщиков высоких технологий и инвестиций. Вместе с тем, последние в гораздо большей степени зависимы от колоний, поскольку получают от них сырье, дешевую рабочую силу и рынки сбыта своей продукции. Считается, что жены зависят от собственных мужей в плане материальной помощи и защиты, в действительности же мужья пользуются их неоплачиваемым домашним трудом и получают от них эмоциональную поддержку. То есть, каждая из вышеупомянутых форм зависимости, отмечает она, в значительной степени имеет обратный характер, но те, кто от нее страдают, как правило, не замечают этого


Т. А. Гурко
Феминистская перспектива в социологии

В теории социального конструирования реальность создается в процессе нашего восприятия ситуации и зависит от ее субъективной значимости. Авторы этой концепции, Питер Бергер и Томас Лукман ― считают, что субъективная значимость ситуации определяет, что мы видим и как реагируем на эту ситуацию.

Когда мы видим то, что мы хотим или ожидаем увидеть, мы вовлечены в социальное конструирование реальности. Так, например, изучение бездомных показывает, что социальный работник видит их жизнь, как полную кошмара — грязь, алкоголизм, брань и т. д. Сами участники ситуации воспринимают свою жизнь совсем иначе, например, как «творчески духовную, где все люди братья».

Отмечу, что одним из ранних феминистских исследований в области социологии семьи было исследование Джесси Бернард «Будущее брака» с использованием интеракционистского подхода. Проведя множество интервью, она доказала, что существует не один, а два брака — мужской и женский, так как каждый из супругов воспринимает свою семейную жизнь неодинаково и чувствует себя в ней поразному.

Важное положение, высказанное Бергером и Лукманом, состоит в том, что люди, которые имеют в обществе престижные статусы и власть, имеют возможность контролировать, как другие люди определяют «реальность». Мощным средством такого конструирования реальности для других сегодня являются средства массовой информации. Сквозь призму теории социального конструирования реальности гендер означает конструирование социальных различий между женщинами и мужчинами, девочками и мальчиками с целью установления власти над женщинами и обесценения женщин. Фактически
конструирование гендера происходит не только в каждодневном общении, но и на уровне идеологии. Именно из средств массовой информации мы узнаем, кто есть «настоящие» мужчины и «настоящие» женщины. Примером может служить динамические изменения образов женщин и мужчин в средствах массовой информации советского и постсоветского периода.

Этнометодология — это изучение общепринятых значений и предположений, которые обычные люди используют для того, чтобы ориентироваться в повседневных ситуациях. Изучение общения людей происходит с помощью наблюдения и анализа их разговоров. Кроме того, автор метода, Гарольд Гарфинкель, предлагает «провокационную стратегию» для прерывания привычных правил и форм общения с целью выявления того, что подразумевалось (хотя и не проговаривалось) в общении, т. е. неформальных правил общения. Известный пример из американской культуры: на вопрос «Как поживаешь?» принято отвечать условно или просто кивнуть. Если (как в опыте Гарфинкеля) человек начинает рассказывать, как он действительно поживает (т. е. нарушает негласные правила), возникает недоумение. На использовании данного метода основана работа «Создание гендера» К. Уэст и Д. Зиммерман. Авторы, в частности, показывают, как происходит «рутинное производство гендера в каждодневном общении людей», как непросто сломать стеореотипы «женского» и «мужского», «мальчика» и «девочки». Причем, создание гендера — это не просто стереотипизация по признаку пола, но и возможность обесценить женское. Авторы полагают, что такое рутинное производство гендера «легализирует различия» между женщинами и мужчинами, поскольку эти различия наделены «смыслом естественности и правоты». Они полагают, что для того, чтобы усовершенствовать несправедливые гендерные отношения в обществе, недостаточно их устранить на институциональном уровне, необходимы изменения в каждодневном взаимодействии людей

<...>

Как отмечает Шерри Горелик, феминистская методология в 70-х годах была направлена против позитивистского тезиса о возможности сбора «объективных фактов», не связанных с мировоззрением ученого. Более того, феминистская методология была ориентирована на акцентирование пола исследователя(льницы) и исследуемого(ой); на использование индукции, а не дедукции; на анализ скорее процессов, чем структур. Задача ученых состояла в «предоставлении слова» женщинам, причем не только с целью описания их угнетенного положения, но постановки вопросов о его изменении.

Медикализация — процесс, в ходе которого происходит распространение влияния медицины на все новые сферы общественной жизни, традиционно изучаемый гуманитарными науками (прежде всего, социологией, социологией медицины, социальной философией), стал интересен и лингвистике. Одним из проявлений процесса медикализации является повышенный интерес масс-медиа по сравнению с предыдущими десятилетиями к темам здоровья, болезни, здорового образа жизни. Это связано с различными экстралингвистическими и лингвистическими факторами.

Среди первых можно отметить улучшение качества жизни, общее расширение коммуникативного пространства и технических возможностей распространения информации, повышенный интерес к телесности, телу как объекту пристального медицинского контроля и регулирования, разрушение монополии официальной медицины на диагностику и лечение патологических состояний, активное изучение медицины как социального института, среди последних — обращение к реальным сферам функционирования языка, антропоцентризм, функционализм, экспланаторность.

Медикализация характеризуется «проникновением в массовое сознание медицинского языка и стиля мышления, медицинских концепций и представлений о причинах, формах протекания и лечении болезней, возрастанием зависимости от медицины повседневной жизни и деятельности людей, закреплением медицинских «ярлыков» за некоторыми человеческими свойствами или типами поведения». В результате медикализации человеческая жизнь рассматривается «преимущественно как медицинская проблема, то есть как проблема соотношения здоровья и болезни, человек начинает априори смотреть на себя как на пациента, а человеческое тело и сознание от рождения до смерти становятся объектом пристального медицинского контроля и регулирования. Можно сказать, что медикализация — это процесс патологизации общества, производства пациентского самосознания. Сегодня говорят о медикализации населения, повседневности, детства, сексуальности, наркотизации, медиа-дискурса, климакса (вообще женское тело от начала менструации до менопаузы — привилегированный объект медикализации)».

Термин «медикализация» появился впервые в работе М.Фуко «Рождение клиники» — трактате о развитии медицины как института со времен Нового времени. Основные вопросы относительно этой проблемы поставил Иван Иллич в своей книге «Ограничения медицины. Медицинская Немезида», в которой он открыто говорит об опасностях медикализации общества и ее о возможных последствиях.

<...>

Мы полагаем, что следует различать медикализацию (далее — М1) как неконтролируемый информационный процесс, заключающийся в постоянном привнесении в общественное коммуникативное пространство новых знаний о медицине, болезнях, здоровом образе жизни, и «медикализацию от коммерции» (здесь и далее — М2) — мощную коммуникативную стратегию, нацеленную на формирование в сознании целевой аудитории образа новых патологических состояний, требующих медицинского и медикаментозного вмешательства, что является важным этапом в достижении посткоммуникативного эффекта в медийных медицинских дискурсивных практиках. Так, синдром гиперактивности, депрессия, целлюлит и др. не считались ранее болезнями и лечению не подвергались. Процесс М2 осуществляется через ее первичных (представители медицинского и фармакологического сообщества) и вторичных агентов (журналистское сообщество).


Макарова О.С.
Лингвистический аспект медикализации: постановка проблемы

В 1915 г. 1500 женщин собрались в Гааге и провели Международный конгресс женщин, требуя прекращения Первой мировой войны и демонтажа военно-промышленного комплекса. Среди участниц форума были будущие лауреаты Нобелевской премии за мир Д. Адамс и Э.Г. Болч. На конгрессе женщины указали на взаимосвязь между войной, милитаризмом и патриархатом, разработали План действий, который имел большое значение для дальнейшей выработки ФВП.

На состоявшемся в 1919 г. в Цюрихе Втором Международном женском конгрессе за мир и свободу была создана международная организация - Международная женская лига за мир и свободу (WILPF). На конгрессе швейцарская делегатка К. Рагац представила три взгляда на отношения между феминизмом и миром: женское освобождение приведет к миру; женское освобождение само по себе не принесет мир, но является частью задачи по достижению мира; полное освобождение женщин возможно только в мире справедливости и мира. С данных позиций участницы конгресса осуждали Версальский мирный договор, условия которого, по их мнению, не ведут к «справедливому и долгому миру», поскольку налагают несправедливые обязанности на побежденных и санкционируют право победителей на трофеи; предлагают частичное, а не полное самоопределение народов; отвергают всеобщее разоружение, санкционировав использование силы в международных отношениях. Основательницы Лиги предупреждали, что такие условия приведут к усилению враждебности, бедности, разочарованию и новой военной катастрофе. В дальнейшем расширение политических прав женщин и активная деятельность WILPF стали основой для продвижения феминистских взглядов на международный порядок и безопасность, разработки глобальных программ ООН по достижению гендерного равенства, включая программу «Женщины, мир и безопасность» (2000).

В академических кругах после публикации в 1988 г. специального выпуска журнала «Millennium» «Женщины в международных отношениях» получила признание теория феминистских международных отношений. Появление в 1989 г. книги С. Энло «Бананы, пляжи и базы» положило начало изучению мировой политики с позиций феминистского подхода. На первый план вышли исследования, устанавливающие взаимосвязь между тендером и международными отношениями: Э. Тикнер «Мировая политика с позиций тендерного подхода», К. Сильвестер «Феминистская теория и международные отношения в эпоху посмодернизма», Ж. Тру «Феминизм в теориях международных отношений», С. Кокбурн «Пространство между нами: согласование тендерной и национальной идентичности в конфликте» и др. Их аргументы повлияли на включение гендерных перспектив в изучение и исследование вопросов мира, безопасности, а также на разработку концепции ФВП. В частности, С. Кокбурн на основе анализа современных политических процессов доказала, что маскулинность и милитаризм - это системы, которые непрерывно создают и подпитывают друг друга: «Эти системы не только являются основой войн, но и образуют порядок, который навсегда нарушит мир своим существованием до и после установления мира» . На основе эмпирического исследования групп женщин по всему миру, объединенных целями противостояния милитаризму, предотвращения войны, стремления к устойчивому миру, С. Кокбурн показывает, что женщины-антивоенные активистки привносят гендерные отношения в картину не как альтернативу, а как неотъемлемую, переплетенную, неизбежную часть одной и той же истории.

В свою очередь исследователи глобального гендерного неравенства С. Петерсон и А. Раньян отмечали, что «события в „реальном мире" не получают должного внимания в андроцентрических отчетах, что делает женщин и гендерные отношения невидимыми». Об этом же размышляла Э. Боулдинг, одна из современных исследователей, показавшая, что не все общества использовали войну как средство управления человеческими отношениями: «...мы застряли в процессе принятия решений полностью милитаризованной концепцией национальной безопасности. А женщины, которые делают всю мирную работу, невидимы».


Успенская Валентина
Козлова Наталия
Феминистская внешняя политика: концептуализация и имплементация понятия

Биополитика – это набор техник и стратегий управления, целью которых является выстраивание власти, дающей возможность направлять и контролировать тело, здоровье и жизнь всего населения посредством регулирования деторождения, уровня рождаемости и смертности. Эти техники и стратегии регулируют мобильность и проживание граждан на определенной территории при помощи жилищных программ и программ переселения, урбанизации, этнических чисток, политики в области миграции и предоставления убежища беженцам.

Биовласть, осуществляемая в форме демографической политики, а также политики в области налогообложения, здравоохранения и демографии, есть форма управления, которая серьезно вмешивается в общественные практики, в символический порядок и системы ценностей, а также в интимную сферу деторождения. Во взаимодействии с различными социальными, религиозными и политическими силами, биовласть конструирует и задает новые рамки общественному порядку, изменяя саму «природу» народонаселения и деторождения, системы ценностей и права граждан. Биовласть вмешивается в нужды и потребности индивидуума, его желания и образ жизни, оказывая влияние на все вышеперечисленное.

Французский философ Мишель Фуко, который и ввел в оборот оба эти понятия, подчеркивал, что биополитика и биовласть действуют посредством дисциплинарной политики и самодисциплины, включая практики само-оптимизации. Иными словами, они работают благодаря существованию общественного консенсуса, а также дополнительного принуждения и насилия.

Биополитика всегда отражает расстановку сил и различные виды силовых противоборств и борьбы за власть внутри обществ и является посредником между интересами и системами ценностей. Поэтому вопрос демократии и правосудия/справедливости играют критическую роль в формировании и осуществлении биовласти.

С точки зрения индивидуумов как носителей прав, именно уважение, защита и обеспечения соблюдения государством сексуальных и репродуктивных прав представляют собой важнейший компонент отношений между гражданами и государством и того, что принято называть «общественным благом».

С точки зрения социальной справедливости и общей цели добиться всеобщего благоденствия, вопрос заключается в том, каким именно образом законодательные меры и общественно-политические установления и практика обеспечивают причитающиеся гражданам и группам граждан права и распределяют соответствующие ресурсы и в какой степени при этом принимается во внимание гендер, класс и другие социальные различия.


Криста Вихтерих
Сексуальные и репродуктивные права