Уравнение оптимизма

К концу XIX века лечебницы в Англии, Америке и континентальной Европе пришли в упадок. Они были переполнены и превратились в огромные убежища для безумных, отбросов общества, нищих, бродяг, всех слабых и немощных. Медицинским работникам, к сожалению, недоплачивали, их не ценили и перегружали работой, поскольку персонала сильно не хватало. В выпуске журнала The Lancet от 16 июля 1897 года сообщалось: «Доля медицинских работников в лечебницах удручающе мала, и из-за постоянно растущих непростых обязанностей по администрированию на лечение пациентов остается мало времени и энергии». Поскольку из-за низкого уровня лечения число лечебниц росло, возобладало изначальное недоверие к способности психиатров лечить психические заболевания, несмотря на высокий прогресс в медицине в целом. Это не повысило их авторитет среди коллег-врачей, и психиатры продолжали считаться «второсортными, всего на ступеньку выше врачей-курортологов и гомеопатов».

Несмотря на то что многие выдающиеся психиатры сделали в этой области множество открытий, особенно в континентальной Европе, к 1900 году общая психиатрия в Англии зашла в тупик – специалисты по-прежнему в основном работали в лечебницах. Существовавшая в то время частная практика, более известная как «работа с состоятельными клиентами», была привилегией «консультантов-неврологов, которые, обладая разным уровнем психиатрического опыта, занимались своим ремеслом в богато обставленных комнатах на Харли-стрит в Лондоне или на Парк-сквер в Лидсе». В то время большое влияние на психиатрию оказала быстро развивающаяся область неврологии. Концепция нейропсихиатрии, занимающейся расстройствами, имеющими как неврологические, так и психиатрические характеристики, появилась в середине XIX века. Тогда о человеческом мозге и причинах психических заболеваний было известно немного. Общее мнение заключалось в том, что психические расстройства можно отнести к соматическим нарушениям. То, что в то время было органической психиатрией, пациенты называли «расстроенными нервами», считая концепцию физического расстройства нервов гораздо более приемлемой, чем диагноз «безумие». Некоторым неврологам и психиатрам такая «маскировка» нервов позволяла извлекать прибыль из частных консультаций с пациентами среднего класса.

Швейцарский психиатр Карл Юнг (1875–1961) назвал психиатрию «падчерицей медицины». Она явно занимала невыгодное положение по сравнению с другими отраслями, где можно было применять научные методы и использовать как физические, так и химические методы исследования.


Моника-Мария Штапельберг
Камень глупости: всемирная история безумия

Психиатрия как самостоятельная медицинская специальность появилась в середине XIX века, и вместе с этим пришло осознание, что это дисциплина, требующая «понимания культуры и характера». В «Историях болезни и размышлениях» шотландский врач Джон Ферриар (1761–1816) описал востребованные среди тех, кто лечит психически больных, качества: «Философское рассмотрение причин и симптомов этой болезни [безумия] требует сложнейшей работы разума, и интерпретация идей, полученных самыми терпеливыми и внимательными, требует талантов, далеко превосходящих обычные умения врачей». Но, несмотря на такие высокие ожидания, психиатры изначально не пользовались ни уважением своих коллег-врачей, ни высоким статусом, присущим врачам на протяжении всей истории. Фактически в XIX веке «психиатрия <…> занимала последнее место в программе для студентов», а «на ее практиков смотрели свысока или с откровенным недоверием как представители медицинской профессии, так и общество в целом».

По обе стороны Атлантики история психиатрии началась с исправительных учреждений для заключения лиц, которые считались безумными и опасными или даже просто доставляющими неудобства. В XIX веке, когда психиатрия как профессиональная дисциплина находилась у истоков своего развития, многое из того, что, по утверждению ее же представителей, было известно о психических заболеваниях, являлось результатом наблюдения за поведением пациентов в психиатрических учреждениях. Фактически быть психиатром в XIX веке означало работать в психиатрической больнице, поскольку в то время стационарная помощь всем психически больным и представляла собой надлежащую профессиональную подготовку. После 1945 года большинство психиатров отказались от такого предоставления помощи и занялись частной практикой.

Ключевой проблемой для английских алиенистов XIX века было то, что они по-прежнему преимущественно занимались лечением пациентов, «но мало внимания уделяли исследованиям и научной работе», в отличие от врачей в таких странах, как Франция и Германия, где в то время научные исследования проводились. Кроме того, английские алиенисты работали в учреждениях, которые считались низкостатусными сумасшедшими домами, и редко выходили за их пределы. Другими словами, они были изолированы от общей медицины, ограничены отдельными учреждениями, выделенными специально для лечения психических расстройств.

Было совершенно очевидно, что пока такая ситуация сохраняется, «глупый предрассудок, что на профессии лежит клеймо позора и ужаса», никуда не денется. Психиатры середины XIX века понимали это и требовали реформ, таких как присвоение статуса гильдии, аргументируя это тем, что содержание сумасшедшего дома – навык и дисциплина «столь же сложные, как химия и анатомия». В медицинской программе на университетском уровне также нужны были изменения. В 1865 году пионер английской психиатрии Генри Модсли (1835–1918) призвал Лондонский университет включить психические заболевания в учебную программу для выпускного экзамена на степень бакалавра медицины. Впоследствии в 1885 году Генеральный медицинский совет добавил в учебную программу отдельный пункт, включающий психические заболевания, и постановил, что студенты должны проходить экзаменацию по этому предмету. Однако это обычно означало, что в выпускной медицинский экзамен включали всего один символический вопрос о психических заболеваниях, что отражало пренебрежение, с которым в то время относились к профессии. Специальность «психиатрия», с нуля изучавшаяся в лечебницах, не была представлена на университетском уровне до 1930-х годов.

В работах женского движения показано удручающее воздействие этой любви, заботы и услужения на женщин. Все это цепи, которые привязали нас к положению, близко к рабству. Мы отказываемся возводить в утопию прозябание наших матерей и бабушек, как и наше собственное прозябание, испытанное в детстве! Когда государство не платит заработную плату, своими жизнями должны расплачиваться те, кого любят и о ком заботятся. Также мы отказываемся от идеи Лопейт о том, что требование финансового вознаграждения «привело бы лишь к тому, что еще больше заслонило бы для нас возможности свободного и неотчужденного труда», ведь из этого следует, что скорейший способ сделать труд «неотчужденным» – работать бесплатно. Несомненно, класс капиталистов приветствовал бы такое предложение.

Добровольный труд, на котором зиждется современное государство, основан именно на этой безвозмездной растрате нашего времени. Нам, однако, кажется, что, если бы наши матери, вместо того чтобы полагаться на любовь и заботу, получали финансовое вознаграждение, так не ожесточались, не были бы такими зависимыми, не подвергались бы шантажу, да и сами были бы менее склонны шантажировать собственных детей, которым постоянно напоминают о жертвах их матерей. У наших матерей было бы больше времени и сил, чтобы бороться против своего труда, и это вывело бы нас на более передовую стадию в этой борьбе.

Сущность капиталистической идеологии заключается в прославлении семьи как «частного мира», последней границы, где мужчины и женщины могут «сохранить нашу душу живой», и поэтому неудивительно то, что эта идеология снова стала пользоваться популярностью среди капиталистических стратегов в наше собственное время «кризиса», «жесткой экономии» и «потрясений».

Как недавно заявил Рассел Бейкер в New York Times, «любовь сохранила наше тепло во время Депрессии, и нам стоило бы не забывать о ней и сегодня, когда мы снова вступаем в тяжелые времена». Эта идеология, противопоставляющая семью (или сообщество) заводу, личное – социальному, частное – публичному, производительный труд – непроизводительному, работает на наше порабощение домом, которое в той мере, в какой оно остается неоплачиваемым, всегда представлялось актом любви. Эта идеология глубоко укоренена в капиталистическом разделении труда, которое одно из наиболее ярких своих выражений находит в организации нуклеарной семьи.

Мистификация социальной функции семьи за счет заработной платы как особого отношения является расширением того, как капитал мистифицирует наемный труд и подчинение всех общественных отношений «узлу денег».


Сильвия Федеричи
Патриархат заработной платы. Заметки о Марксе, гендере и феминизме

Семья – это, по сути, институциализация нашей неоплачиваемой работы, нашей неоплачиваемой зависимости от мужчин и, следовательно, институциализация разделения внутри рабочего класса, которое также дисциплинировало и самих мужчин. Дело в том, что отсутствие у нас заработной платы и наша экономическая зависимость – вот что удерживало мужчин на их рабочих местах, гарантируя то, что, всякий раз, когда они хотели отказаться от работы, им приходилось иметь дело с женой и детьми, зависевшими от них.

Вот основание «старых привычек – мужских и наших», которые, как говорит Лопейт, так тяжело сломать. Неслучайно мужчине сложно попросить нестандартный график, чтобы он мог заниматься еще и уходом за детьми. Одна из причин, по которым мужчины не могут договориться о частичной занятости, состоит в том, что заработная плата мужчины имеет ключевое значение для выживания семьи, даже когда женщина приносит в дом вторую зарплату. И если мы «обычно предпочитаем или находим менее требовательные работы, которые оставляют нам больше времени на уход за домом», причина в том, что мы сопротивляемся интенсивной эксплуатации, то есть расходованию самих себя на заводе, за которым следует еще более быстрое расходование себя дома.

Также мы знаем, что отсутствие у нас заработной платы за домашний труд – первичная причина нашей слабой позиции на рынке наемного труда. Неслучайно, что мы получаем наименее оплачиваемые рабочие места и что всякий раз, когда женщины проникают в тот или иной мужской сектор, зарплаты падают. Работодатели знают, что мы привыкли работать бесплатно и что мы хотим заработать хоть какие-то собственные деньги, а потому они могут нанимать нас задешево. Кроме того, тот факт, что домашний труд не оплачивается, наделил эту социально навязанную работу видимостью естественности («женственности»), которая сказывается на всем, что мы делаем, где бы мы это ни делали. Поскольку домашний труд и женственность слились друг с другом, а «женское» стало синонимом «домохозяйки», мы переносим эту идентичность и «навыки уюта», приобретенные нами еще при рождении, на любое рабочее место, куда бы нас ни нанимали. Это означает, что дорога к заработной плате часто приводит нас к еще большему объему домашнего труда. Поэтому не нужно нам говорить, что главное – помнить, что мы – это определенный ПОЛ.

Годами капитал говорил нам о том, что мы хороши только для секса и рождения детей. Таково половое разделение труда, и мы отказываемся его увековечивать, и именно о нем нам обязательно напоминают, когда мы спрашиваем: «Что, собственно, значит быть женщиной? Какие особые качества, если таковые есть, всегда и безо всяких исключений относятся к этой характеристике?» Задавать такие вопросы – значит напрашиваться на сексистский и расистский ответ. Кто скажет, кто мы такие? Сегодня мы можем выяснить лишь то, кем мы не являемся, в той мере, в какой мы приобретем способность сломать навязанную нам идентичность. Именно правящий класс или же те, кто стремится править, предполагают естественную и вечную человеческую личность; ведь она увековечивает их власть над нами.

Неудивительно то, что поиски сущности женственности у Лопейт приводят ее к откровенному прославлению нашего неоплачиваемого труда дома:

Дом и семья традиционно создавали единственный зазор в капиталистической жизни, в котором люди могли удовлетворять нужды друг друга из любви или заботы, даже если часто они также удовлетворяются из страха или на основе господства. Родители забоятся о своих детях из чувства любви, по крайней мере в какой-то степени… Я даже думаю, что память об этом остается с нами навсегда, когда мы вырастаем, так что мы всегда храним утопическое воспоминание о труде и заботе, основанной на любви, а не на финансовом вознаграждении.

Производителям одежды нужно отшивать вещь во всех размерах. Техническое размножение лекал — это довольно сложный процесс, требующий использования определенных математических формул. Профессор Глаум-Лэтбери объясняет: при каждом размерном шаге количество используемой для пошива изделия материи увеличивается пропорционально, поэтому разница между 2-м и 4-м размерами может составлять всего 2,5 см ткани, а между 14-м и 16-м — уже более 6 см. Причем эти дополнительные сантиметры часто располагают в более-менее случайных местах: дизайнеры пытаются представить примерные пропорции женщины, которая носит 16-й размер, и предположить, какую именно деталь нужно укрупнить. В результате ширина ворота у джемпера 16-го размера может остаться такой же, как у того же джемпера в 14-м размере, но вот в поясе добавят пару сантиметров. Кроме того, при каждом размерном шаге длину изделия положено увеличивать — предполагается, что женщина, которая носит 4-й размер, точно ниже ростом, чем обладательница 10-го. Поэтому с увеличением размера вероятность того, что вещь хорошо сядет, автоматически падает.

Что меня всегда удивляло во всей этой истории, так это то, как такая система определения размеров вообще может функционировать в качестве бизнес-модели. Индустрия моды — одна из крупнейших в мире. Производители одежды наверняка зарабатывали бы еще больше, если бы их продукция действительно подходила покупательницам! Ведь должен же быть какой-то альтернативный способ решить эту проблему.

Глаум-Лэтбери констатирует: «К сожалению, такого способа нет. Стоит помнить, что производство одежды — это, в первую очередь, серия бизнес-вопросов, и ответ на них — вовсе не создание идеально подходящего каждому клиенту продукта». Компания получает прибыль, только если продает много товара. На фабрике можно выкроить двести футболок за раз, но сшивать каждую из них все равно придется вручную. Роботов-швей пока не существует; любую вещь, которую вы когда-либо надели, прострачивал человек, сидящий за швейной машинкой. Потогонная система и другие неэтичные трудовые практики значительно удешевили производство готовой одежды, но его невозможно удешевить еще больше. Поэтому и производить все необходимые в идеале варианты и размеры одежды, получая при этом прибыль, тоже не получится,

«Чтобы этот бизнес был прибыльным, наши тела должны быть функционально заменимы, — говорит Глаум-Лэтбери. — Наши тела — это винтики в системе». Это известно профессору из личного опыта: у нее был небольшой собственный бренд. Глаум-Лэтбери искренне хотела создавать красивые, качественные и хорошо сидящие вещи, но последнее ей просто не удавалось — это было экономически невыгодно.

«Наши тела непокорны», — говорит она. Это фраза цепляет меня. В ней заложена идея, которая кажется мне очень верной. Наши тела бунтуют — против размеров, против капитализма, против вечной необходимости все упорядочивать, ранжировать и контролировать. Я обмазываюсь ночным кремом, приседаю по утрам и пытаюсь втиснуться в не подходящие мне брюки, но у меня все еще морщины, целлюлит и слишком большая попа. Мое тело непокорно: оно сопротивляется моим попыткам его контролировать.

Но, конечно, не все хотят приблизить свое тело к какому-то абстрактному идеалу. Не все находятся в поисках нормы. Для кого-то непокорная природа тела и мириады разнообразнейших способов его бытия — не только то, что можно принять, но и то, чем можно наслаждаться.


Хизер Радке
Взгляд назад. Культурная история женских ягодиц

Луиза Эйхенбаум и Сюзи Орбах в 1976 году совместно основали в Лондоне "Центр женской терапии" ("The Women's Therapy Center"), где предоставляли женщинам феминистски ориентированную психоаналитическую терапию. Эта книга написана в 1984 году и обобщает результаты их работы. Книга содержит некоторые теоретические выкладки и практическую часть с рекомендациями для психотерапевток касательно индивидуальной психотерапии, работы в группах, консультации пар, супервизии, распространенных женских проблем - депрессии, фобий, обсессий, расстройств пищевого поведения.

По мнению Орбах и Эйхенбаум, истоки особенностей женской психологии нужно искать в опыте жизни женщин в обществе, а не наоборот, рассматривать женские социальные роли как "естественное" следствие женской психологии.
Женщин с детства готовят к роли жены и матери, и это оказывает серьезное влияние на всю их последующую жизнь (даже тех, кто не выйдет замуж и/или не станет матерью).

"Первое психологическое требование, вытекающее из женской социальной роли - женщина должна _подчиняться_ другим. В сущности, она не должна вообще быть главным действующим лицом (actor) в своей жизни. В результате этого социального требования женщины начинают верить, что они не важны сами по себе для себя. Понимание собственных нужд осложняется, и женщины начинают прятать собственные желания от самих себя."

"Второе требование женской социальной роли - женщина должна всегда быть _связана_ с другими и формировать свою жизнь в соответствии с жизнью мужчины."

"Девочка осваивает главный женский навык: давать другим то, в чем они нуждаются; и она дает другим из источника собственных нереализованных потребностей."

"Женщина должна заботиться об эмоциональных нуждах других, но ей самой не к кому обратиться со своими эмоциональными нуждами."

Важные особенности женской психологии: нечеткие границы и ненадежное или иллюзорное самоощущение (sense of self). Женщины часто ищут себя в отношениях с другими. При этом, если речь о гетеросексуальных отношениях, то эмоциональный обмен между мужчинами и женщинами неравный, и эмоциональная забота невзаимна - мужчин-то не готовят к этому с детства.

Кое в чем Эйхенбаум и Орбах расходятся с классической психоаналитической теорией: например, они не признают важности эдипальной фазы для психосексуальной самоидентификации. У детей намного раньше появляется осознание своего пола, чем это предполагал Фрейд (уже в 18 месяцев).

Ну и насчет "зависти к пенису" авторки предлагают свою трактовку (разумеется, не первую, первой по этой концепции "проехалась" Карен Хорни, заявив, что это мужчины завидуют женским репродуктивным способностям, а многие феминистки, например, Кейт Миллетт и Шуламит Файрстоун считали, что современницы Фрейда действительно завидовали, но вовсе не пенису, а социальным возможностям мужчин).

Как это трактуют Орбах и Эйхенбаум:

«Поскольку женщин поощряют искать и определять себя через отношения, женщина может искать партнера, чтобы восполнить те части себя, которые она ощущает как отсутствующие. Этот феномен часто неверно интерпретируется фрейдистскими терапевтами, которые называют его «завистью к пенису». В реальности женщина ищет отсутствующую часть себя.»


freya_victoria

Преимущество концепций интерсекциональности быстро становится их главной уязвимостью. Казалось бы, тезис о том, что кто-то может быть подвержен более чем одной разновидности дискриминации, позволяет, с одной стороны, усилить критику капитализма, с другой – сблизиться с теми группами, которые до того смотрели на левые проекты, организованные преимущественно белыми мужчинами, с изрядной долей недоверия.

Но данная логика становится яблоком раздора, как только начинают конструироваться соответствующие иерархии угнетения. Бывшие «жертвы» быстро становятся «угнетателями». Мужчины-пролетарии «угнетают» белых женщин из рабочего класса, но белые женщины сами наделены привилегиями относительно цветных женщин; они, в свою очередь, привилегированны, если здоровы, гетеросексуальны, обладают всем набором гражданских прав, исповедуют христианство и т.п. Эту цепочку можно продолжать достаточно долго до тех пор, пока перебор различных идентификационных конфигураций не столкнется с прецедентом предельной маргинализации.

В идеале наименьшая «жертва» должна признать свои привилегии относительно тех, кто находится в более уязвимом положении, и делать все возможное, чтобы справиться с ними (как на распространенных на Западе тренингах по «разнообразию»). Те, кто более уязвим, как бы «помогает» наименее уязвимым осознать свое положение в своеобразном интерсекциональном «диалоге», способствующем общему «пробуждению» (wokeism).

Разумеется, такая картина чрезвычайно идеалистична. Дискурс сторонников интерсекциональности в большинстве случаев напоминает борьбу за более выгодное расположение в иерархии угнетения, причем критика нацеливается не столько на капиталистов в лице белых гетеросексуальных мужчин, сколько на ближайших соседей по самой «иерархии угнетения». Так, книга темнокожей феминистки лесбиянки О. Лорд «Сестра отверженная» (впервые опубликована в 1984 г.) почти полностью состоит из критики «белого» феминизма, а также темнокожих, которые не могут прийти к компромиссу и объединиться, так как разделяют разные религиозные убеждения, взгляды на нетрадиционную сексуальность и пр..

Спустя почти 40 лет будто бы ничего не изменилось, а критика т.н. «белого» феминизма едва ли не более актуальна, чем критика капитализма или патриархата. Обложка книги Р. Закарии «Против белого феминизма» пестрит словом «ПРОТИВ», оно дублируется с эффектом наложения, демонстрируя, насколько силен негативный посыл автора. Белые феминистки в ней изображаются невежественными, надменными, склонными бездумно «присваивать» культуру Востока, пользующимися белыми привилегиями, которые дарует им патриархат, дружественными по отношению к западному империализму и колониализму, не понимающими другие, незападные культуры.

Дело доходит до стремления фактически «отменить» таких культовых авторов в истории феминистской мысли, как С. де Бовуар (так как она была белой и не учла в своем анализе «интерсекциональную» составляющую). В данной критике есть свои зерна истины. Однако вопрос, в какой степени белые феминистки фактически «притесняют» небелых или их «недопонимают», сводится к чисто субъективным оценкам. Если учесть, что в подобных теориях главной проблемой является «подсознательное», определяемое «структурными» факторами, то почти любые явления или события, расцениваемые контрагентами как нежелательные, можно post hoc объяснить расизмом или каким-то другими формами предвзятости (личные неудачи оправдывают «системой», дискриминацией и т.д., что похоже на теории заговора). Это благодатная интеллектуальная почва для фактически бесконечных споров между теми, кто по идее должен быть между собой солидарен и искать точки соприкосновения, а не расхождения.


Давыдов Д. А.
Марксизм в плену у интерсекциональности

Рассказ специфически советский. Бросается в глаза, что муж не говорит жене о ревности. Есть и аналогичный эпизод и в рассказе «Сипси» (см. часть 1): мужу становится стыдно, когда ему приходят на ум ревнивые мысли. Действительно, советская мораль осуждала ревность, как проявление «собственничества» и оскорбление партнера (тогда как современная мораль, нагруженная «традиционными ценностями», ревность мужа оправдывает).

Кроме того, муж даже не пытается запретить жене ходить в драмкружок. Он решает свою проблему, говоря по-современному, тратя только свои ресурсы: тоже записывается в самодеятельность.

В сборнике есть еще рассказы в том же духе, но ничего нового они нам уже не скажут. Рассмотрим редкие истории, где женщина выступает сама по себе, а не как возлюбленная.

«Удачное укрытие» Дмитрий Беспалый

У лентяя Филимона работящая жена. Правда, по обычаю белорусской деревни, у нее нет своего имени, а так – Филимониха.

Филимониха работает от зари до зари, но и мужу не дает спуску. Куда он ни спрячется полежать в тенечке, жена найдет и погонит колоть дрова или косить сено.
Филимон придумал: приставил лестницу и залез на крышу, лежит, греется на солнышке… Только жена и тут наказала лодыря: потихоньку унесла лестницу. Так до темной ночи Филимон на крыше и просидел.

Очевидно, автор на стороне жены. Филимон жалуется: «Никогда не скажет: ляг, полежи, а едва приляжешь, только и слышишь: «А, чтоб ты лопнул!» Но автор не проповедует современное: что жена должна поменьше «пилить» мужа, ведь это из-за ее «доминирования» Филимон «лежит на диване»! А найди она к нему подход – стал бы передовиком производства… Лентяй отвечает сам за себя, поделом ему и мерзнуть допоздна на крыше.

Иногда в сборнике попадаются забавные примеры толерантности.

«Гора» Егор Лазуркин

Сатира на халатность и формализм чиновников, к «женской» повестке рассказ вообще никак не относится. Вкратце: построив дом, строители не убрали гору строительного мусора во дворе, вершину которой украшал даже ковш экскаватора. Жильцы борются с чиновниками и заодно привыкают к жизни «горцев». В том числе «в один чудесный выходной Мартин Скрыльков взял в руки палку, надел ботинки с шипами и полез на вершину горы.

- Альпинизмом чтобы заниматься, не нужно в горы отправляться! – сказал он перед восхождением».

Мартин покорил гору, но спуститься самостоятельно не сумел. Ему пришлось провести ночь в экскаваторном ковше, а утром его сняли.

«Через несколько дней у нас снова была огромная радость: восхождение на вершину горы совершила женщина. Она не только самостоятельно залезла на самый верх, но и сама слезла.
После этого мы ее носили на руках и подкидывали в воздух».

В рассказе все честно: мужчина первый залез на гору, но не смог спуститься, женщина вторая, зато спустилась сама, никому не обидно, все поровну!

Мы видим уже зачатки «мастерства толерантности», т.е. умения фантазировать так, чтобы для женщины в сюжете тоже нашлась привлекательная роль, не все подвиги и успехи были отданы персонажам-мужчинам.

Можно сказать: ну, негусто. Фем-проблематики и мало, и авторы в основном избегают острых ситуаций. Но не все так просто. Стоит обратить внимание: тем негусто, они максимально ретушированы, но они - специфичны. Часто ли современным феминисткам удается объяснить мужчинам, что плохого в ревности? А уж тема мужской верности, что парню стыдно делать комплимент первой встречной девушке (не потому что харассмент, а потому что сам этот парень, значит, не вполне достойная, ветреная личность) – вообще не вдолбишь, не сформулируешь. Тогда как в СССР это был мейстрим.

Наследие СССР стоит изучать. Пусть равноправие развивалось в Союзе по принципу «шаг вперед, два шага назад», но и тут были свои открытия, свой поиск. Слишком расточительна позиция в отношении СССР в стиле «Что доброго может быть из Назарета?» Давайте не разбрасываться успехами, фем-движению они будут нелишни.


Наталья Михайлова

В рассказе сразу несколько актуальных моментов, которые были бы уместны не только в СССР 1970-х, но и даже в современном фем-сообществе.
Во-первых, автор заметил гнильцу в известной песне.
Во-вторых, никаких двойных стандартов. К ветреному парню отношение не лучше, чем к ветреной девушке. Более того, автор никак не пытается намекнуть, что «Алена спровоцировала Янку» (кстати, абсолютно нет объективирующего описания ее внешности, акцента на чем-то эротическом, что вызвало волнение Янки, все, что сказано об Алене – «молодая женщина белье стирает»). Наоборот, бОльшую ответственность несет Янка, который первым начал заигрывать: «Сначала поцелуй».

В-третьих, автору рассказа даже на ум не приходит проповедовать, что жена Янки должна простить ему измену, проявив мудрость хотя бы ради детей. Наоборот, жена ветреника домой не пускает, а писателю это кажется полностью справедливым.
Конечно, могу добавить и ложку дегтя. Почти все рассказы в сборнике, где есть какой-то прогресс с точки зрения феминизма, связаны с темой любви. Как в старой литературе, так и в советской, чтобы женщине попасть в положительные героини, ей нужно быть возлюбленной мужчины (за редкими исключениями). Поэтому рассмотрим еще парочку рассказов о любви.

«Новогодняя ночь» Марат Баскин

Миша влюблен в учительницу Наташку Королькову. О ней сказано, что она «молодая», «такая красивая, словно Снегурочка». Дело происходит в деревне, и в колхоз решено пригласить Деда Мороза из города. Конечно, особенно ждут Деда Мороза дети. Миша берется съездить за Дедом, но поздно: все актеры уже заняты, и в колхоз ехать некому.
Однако Миша готов на все, лишь бы не разочаровать Наташу. Тем более что она сказала председателю: «Дед будет. Я Мишу знаю». Как тут подвести?

Дед Мороз приезжает, дарит подарки, проводит праздник. Только потом выясняется, что актера Миша так и не нашел, а переоделся Дедом Морозом сам и весь Новый Год веселил детей.

Приятно, что Миша в знак своей любви не серенады под окном поет, не миллион алых роз покупает, не на асфальте краской пишет «Наташа, я тебя люблю», а делает то, что действительно нужно женщине (молодая учительница переживает за учеников, ожидающих Деда Мороза). Это уравнивает обоих персонажей, как субъектов. Дева, которой дарят миллион алых роз, все же лишь объект, а учительница, организующая праздник для детей, - субъект, с которым Миша – Дед Мороз – сотрудничает, а не просто одаривает. У нее, как и у него, есть важное дело, поэтому она не прекрасная фигурка на пьедестале мужской любви, а личность.

«Зубной врач» Иван Стадольник

Наверное, самый пустой рассказ о любви во всем сборнике. Похвалить его можно лишь за две вещи: героиню автор не объективирует, ее описание по-прежнему подошло бы и персонажу-мужчине. (В рассказе о любви мужчину тоже можно назвать «красавцем», больше ничего о внешности не сказано).

Вторая более-менее прогрессивная вещь, что героиня сама приглашает героя сходить вместе в кино.

Юмор рассказа состоит в том, что герой так стесняется возлюбленной – зубного врача, что никак не может придумать повод позвать ее на свидание.
Это, кстати, советская фишка – скромный парень, в стиле
Рядом с девушкой верной
Был он тих и несмел,
О любви своей первой
Рассказать не успел.
(с) «За фабричной заставой»

Всяко лучше, чем по-современному - дикпик в личку ) Кстати, я предполагаю, что этот образ советского парня, дико боящегося объясниться с девушкой, связан с концом объективации, с шагом к восприятию женщины, как субъекта. Субъекта нормально стесняться, потому что тебя волнует, что субъект подумает. Объект не важно, что подумает, главное, можно ли его юзать: люби не люби, да почаще взглядывай.

«Поцелуй» Марат Баскин

Жена ходит в драмкружок, а муж скучает дома. Да еще находится «доброжелатель», уведомляющий его, что жена целуется на сцене.
Взволнованный муж является на репетицию, умудряется сыграть сцену с поцелуями со своей женой лучше, чем играет актер из кружка, и сам вступает в драмкружок.

Представление о женщине в СССР (сцены из советского быта)

Часть 5: поговорим о хорошем


Сказать по правде, картина в сборнике не впечатляющая. Женщин в рассказах или просто нет, или их образы мизогинны. Но для начала уже хорошо, что мы найдем очень мало сексуальной объективации. Приметы внешности женщин в рассказах такие же, как у мужчин: цвет волос и глаз, веснушки, худая/полная.

Как о мужчине стандартно говорят: «Это был молодой человек с черными волосами, карими глазами и белозубой улыбкой», так и о женщине. В рассказах, где в основу сюжета положена влюбленность, описания примерно такие же: «Огромные голубые глаза, волна каштановых волос, жемчужная улыбка»(с) «Мяйле». Вы не найдете сообщения, как герой рассказа оценил грудь героини, бедра, губы, и какие это вызывает у него волнующие ощущения.

Раз уж был упомянут рассказ «Мяйле» (с) Марат Баскин, его и разберем

Герой приезжает в литовский городок Тракай, где осматривает достопримечательности. Девушке по имели Мяйле кажется, что он заблудился, и она предлагает помощь. Герой делает девушке комплимент (абсолютно без объективации, даже не «красавица», а просто говорит, что пошел бы с ней на край света). Однако девушке и это не нравится от незнакомца. Она решает его проучить. Мяйле утверждает, что достопримечательность ее родного городка – колодец. «Вода в этом колодце ряской покрывается, как только глянут в его глубину неверные муж и жена, или какой-нибудь ловелас». Поглядев в колодец сама, Мяйле добавляет: «Гляньте, вода светлая, как в роднике, словно зеркальце».

Герой заглядывает вниз. «Покрытая тиной и зеленой ряской вода еле различалась в сумрачной глубине».
Смущенный герой произносит:
- Да… Очень светлая…

Так Мяйле проучила героя за неуместный комплимент, намекнув, что он, видимо, неверный мужчина, раз так легко обещает незнакомке пойти за ней на край света.
Автор полностью на стороне героини, герой кротко принимает урок. Никаких современных глупостей про «мужскую полигамию», про «мужские инстинкты» и даже про «спасибо должна сказать за комплимент» и пр. мы не видим.

Возьмем еще одни рассказ с любовным сюжетом, тоже посвященный теме верности.

«Песня подвела» Егор Лазуркин

Особенность рассказа в том, что он представляет собой сатиру на известную в свое время песню «Ехаў Янка ў Ярахi». Я ее коротко перескажу. Итак, едет верхом вдоль реки Янка. На реке стирает Алена, упускает полотенце, начавшее уплывать по течению, и просит Янку его поймать. Янка отвечает: «Сначала поцелуй меня, а то я боюсь утонуть». Алена с Янкой поцеловались, и «стало тихо-тихо по всей земле». Лирика.

Между тем стихотворение, как многие, наверное, уже заметили, довольно противное. Посторонний парень в ответ на просьбу девушке ей помочь, просит поцелуя. А Алена охотно начинает целоваться с парнем, которого видит первый раз в жизни. Причем в песне это всецело одобряется, аж на всей земле стало тихо от счастья.

Рассказ «Песня подвела» как раз высмеивает эту ситуацию. Автор развивает мысль: раз Янка готов целоваться с первой встречной красавицей, значит, он ненадежный мужчина. А если предположить, что Янка женат? Алена не собирается встречаться с женатым. Ветреный Янка разводится с женой и мчится к Алене: «Аленочка, я уже свободен!»
Но и Алена такая же ветреница. У нее успел появиться другой кавалер.

«Тут Янка от обиды чуть волком не завыл. () Поплелся домой, а бывшая жена не пускает. Вот и блуждает Янка, не знает, что делать. Клянет он свою судьбу и «несовершенное брачное законодательство»:

- Ну что это такое? Как развестись, так можно, а как снова сойтись – так нельзя».

Как-то раз у Швэнды в ухе образовалась пробка, и он стал хуже слышать. Испуганный Швэнда боится потерять место, бегает по врачам, его вылечивают.

Счастливый Швэнда бежит к начальнице: «Полина Тихоновна!.. Я здор…» Но перед ним в начальническом кресле сидит другой начальник, мужчина. Швэнда в ужасе: его сплетничеству пришел конец.

Роль плохого начальника достается именно женщине, хотя рассказ – сатира вовсе не на начальниц.

Вот еще одна иллюстрация:

Анализ Величия Егор Лазуркин

Основной смысл рассказа передают говорящие фамилии, и я их переведу. Писатель Середнячков не слишком одарен, никак не может сочинить ни одного сюжета. Тогда он решает написать о собственном детстве. Выясняется, что мама Середнячкова – из тех мам, что считают своих детей вундеркиндами. Стоит ребенку нарисовать картинку – и в глазах мамы он уже будущий Пикассо, стоит написать стишок – и он поэт. Это в итоге и привело Середнячкова в литературу.

Дальше Середнячков обменивается парой ничего не значащих слов с поэтом Великановым и поэтессой Мелочевкиной, о которых неизвестно ровным счетом ничего, кроме фамилий.

Про маму Середнячкова еще можно принять (да, есть мамы, преувеличивающие таланты детей). Но иерархия «Великанов – Середнячков – Мелочевкина» выстроена только на половой принадлежности героев (повторю, Великанов и Мелочевкина ничего не делают, просто упоминаются).

Мы наблюдаем особую, стихийную мизогинию. Она отличается от осознанной ненависти каких-нибудь инцелов или МДшников. Это пресловутое «я так вижу» художника, который вряд ли может объяснить, откуда к нему в голову приходят образы мудрых и одаренных мужчин, но заурядных, незначительных, неприятных женщин. Бытовая мизогиния – естественный советский бэкграунд.


Наталья Михайлова

Представление о женщине в СССР (сцены из советского быта)

Часть 4: неотрефлексированная мизогиния


«Музыкальный психоз» Валентин Блакит

Актуальная для СССР тема: в 70-80 гг. было престижно отдавать детей в музыкальные школы. Многих мальчиков и девочек родители заставляли ходить в «музыкалку», не важно, были ли у них способности и хотели ли они заниматься.

В рассказе упоминается три ребенка. Первый: «музыкант поневоле», которому медведь на ухо наступил, пять лет безуспешно мучает «Чижика», после занятий с ним из школы бегут педагоги. Второй ребенок: тоже «музыкант поневоле», но по сравнению с первым – Ван Клиберн, освоил за четыре года пять мелодий, правда, немного фальшивит. И третий ребенок: талант, «на слух любую мелодию брал, но куда ты его возьмешь, если школа переполнена».

Первого, самого бездарного, ребенка автор сделал девочкой. Остальные двое (в том числе талант, которого не приняли в школу) мальчики.

Полагаю, автор рассказа даже сам не знает, почему в образе юного гения, на лету подбирающего любую мелодию, он представил мальчика, а в образе замученного ребенка, старательно долбящего фортепиано часами, но не способного сыграть без ошибок гамму, - девочку. Это получилось у него "само собой".

В части 1 мы обсуждали рассказ «Сипси»: в нем герою нужно купить апельсины для малыша-сына.

«- Девушка, мне, пожалуйста, два килограммчика апельсинов, - ласково попросил я молоденькую, кровь с молоком, продавщицу.
- Апельсинов нет, - строго сказала мне она.
- Как же? Так вон же, в пакетах?
- То и покупайте в пакетах. Это подарочные пакеты.
- Да я же никому не собираюсь подарков дарить. И напиваться не хочу. Мне бы парочку килограммчиков апельсинов. У меня же малыш.
- Апельсины только в пакетах, я вам сказала! – словно молодая львица, зарычала на меня «кровь с молоком».

Бросается в глаза, что продавщица описана неприязненно. Но она абсолютно эпизодический персонаж, чья функция в сюжете ровно одна: объяснить читателю, почему главный герой был вынужден покупать апельсины в подарочных пакетах. Все! Никаких причин изображать продавщицу негативно, кроме автоматически проявившейся мизогинии, у автора нет.

В этой точке мои рассуждения показались кому-то притянутыми за уши. Поэтому отвлечемся на что-то постороннее - на сказку Джанни Родари «Бриф! Бруф! Браф!» Во дворе играют мальчишки. Они изобретают собственный язык: «бриф, бруф, браф» и т.п. Их игру слышит женщина и возмущается, какие эти дети глупые. Случайный мужчина спорит с ней и утверждает, что понимает язык мальчишек. «Первый сказал: «Как хорошо, что мы живем на земле!» А второй ответил: «Мир так чудесен!»(с)

Мужчина не утратил связи с детством, не потерял чувства юмора и мальчишеского озорства. Но зачем первый персонаж женщина? В конце концов, это женщины в реальной жизни знают «детский язык». Вот как пишет К.Чуковский:

«Четырехмесячный младенец лежит на кровати и пускает изо рта пузыри, а его мать () выкрикивает такие слова:
Буцики, муцики, дуцики,
Руцики, пуцики, бум!
Куценьки вы, таракуценьки,
Пуценьки вы, марабу!
Этих слов она никогда не слыхала и ни разу никому не говорила. () И вдруг такой праздничный расцвет словотворчества, такие фейерверки экзотических звуков!»

Символ детства у Родари – мальчишки, сохранил с ними связь мужчина. На роль единственной негативной фигуры выбрана женщина. При всем том именно женщина в этой роли никак не нужна. Это мог быть сосед, некий важный господин, серьезный молодой человек, сердитый прохожий – кто угодно, смысл рассказа не изменился бы.
Родари - профеминистски настроенный писатель, автор «Куклы на транзисторах». Он явно без злого умысла, по привычке «видит» детство с лицом мальчика, мудрость с лицом мужчины и приземленную глупость с лицом женщины.

Вернемся к сборнику советской сатиры. Тот же ход, что и в «Бриф. Бруф.Браф», мы найдем в рассказе

«Пробка» Иван Стадольник

Рассказ представляет собой сатиру на доносчиков. В одном отделе работает некий Швэнда. Он бесполезен. Швэнду не увольняют, лишь потому что он подслушивает и доносит на сотрудников начальнице Полине Тихоновне.

Война

Обычный мужской способ компенсировать то, что он не является женщиной, а именно, получить свой Большой Пехаль. Крайне неадекватный способ, поскольку он может достичь его только очень ограниченное число раз; потому он творит это в гораздо больших масштабах, доказывая всему миру, что он «Мужчина». Поскольку у него нет сострадания, или способности сопереживать, или ассоциировать себя с другими, доказательством его мужественности становится бесконечное множество увечий и страданий и бесконечное число жизней, включая его собственную – его собственная жизнь ничего не стоит, и он предпочтет уйти в сиянии славы, чем вяло тащиться еще пять десятков лет.

Хорошесть, Вежливость и «Достоинство»

Каждый мужчина в глубине души знает, что он никчемный кусок дерьма. Преисполненный ощущения анимализма и глубоко стыдящийся этого; желающий не выразить себя, но скрыть от других свою абсолютную телесность, абсолютную эгоцентричность, ненависть и презрение, которые он испытывает к другим мужчинам, и скрыть от себя ненависть и презрение, которые, как он подозревает, другие мужчины испытывают по отношению к нему; обладающий примитивно устроенной нервной системой, которая легко выходит из строя при малейшем проявлении эмоций или чувств, мужская особь пытается навязать другим «социальный» кодекс, который обеспечивает совершенную безвкусицу, незапятнанную ни малейшим переживанием или чувством или огорчающим мнением. Он использует такие термины, как «совокупляться», «сексуальный контакт», «иметь отношения с» (для мужчин «сексуальные отношения» есть понятие избыточное), наложенные на высокопарные манеры; деловой костюм на макаке.


Валери Соланас
ХЛАМ Манифест
Перевод: Татьяна Бонч-Осмоловская

Внешне это выглядит, как миф о женской власти еще со времен Адама. Мужчина в этом мифе – любящий, благодушный и беспомощный в быту. На любую эту педаль может надавить недалекая, эгоистичная, но хитрая женщина. Однако есть ли реалистическая почва под мифом о власти жены над мужем, а заодно о власти слуги над господином?
Пожалуй, что есть. Как у Диккенса пройдоха-слуга Сэм забрал власть над хозяином мистером Пиквиком? Пиквик так далек от самообслуживания, что без Сэма как без рук, поэтому у него под каблуком. Слуги – и «стервозные», как Сэм, и «мудроженственные», как Савельич из «Капитанской дочки» или Прохор, денщик Суворова из одноимённой поэмы Симонова, - имеют власть в области обслуживания.

Кстати, вспомните сцену из классического советского фильма «Суворов» (с Черкасовым в главной роли), где Суворов тайком крадется к шкафчику со спрятанной там анисовой водкой, чтобы опрокинуть рюмочку, пока Прохор не видит. Это же типично семейная сцена: муж держит заначку алкоголя и тайком от жены время от времени пропускает грамм пятьдесят.

Такова же на самом деле власть женщины. Будучи «домашними менеджерами», ведущими бюджет, делающими покупки, планирующими быт, лечащими своих домашних, жены обладают «властью слуги» в силу неведения или просто лени хозяина. Но похоже, в советское время эта власть возросла (в сборнике 100% мужей подкаблучники). Почему? Вероятно, потому что в СССР возникла устойчивая тенденция к разделению репродуктивного труда. И у женщины появился рычаг давления: она может не заставлять мужа мыть посуду и сидеть с ребенком, если он «хорошо себя ведет», а может потребовать этого, если он переходит границы. Так что при всей мрачности нарисованной картины в СССР все же имели место положительные подвижки.


Наталья Михайлова

Муж под напором благоверной действительно идет к директору, но вместо гипноза излагает ему свое рационализаторское предложение. В итоге получает вожделенную премию.

«Много денег, и все до рубля жене отдал. Только как достались они мне, - не стал объяснять.
- Гипнозом, - коротко сказал я».

Автор рассказа уверенно демонстрирует, якобы женским умом даже не понять, что иногда премии и повышения люди получают заслуженно. Ведь изворотливость в женской природе, а честный труд выше ее соображения. Так что всю заслугу жена приписывает себе:

«Ну вот. () Кабы не я, ты бы и сейчас кур гипнотизировал. Будто не было для тебя более важной птицы!»

А мужу остается только вздохнуть: «Ну что ты ей еще скажешь?»

«Вам телеграмма» Таисия Козловская

В этом рассказе женщина становится «скрытым врагом» невольно. Сам рассказ направлен против навязчивости и бестактности родственников.

Муж и жена получили чудесную двухкомнатную квартиру и, конечно, сообщили эту радостную весть всем родным и знакомым. Вскоре приходит телеграмма: «Встречайте ночным поездом. Лида». (Напомню, не только интернета не было, но и телефоны были еще не у всех).

«Володя! – обратилась я к мужу. – К нам моя двоюродная сестра едет, поживет у нас месяц, пока сессия. Тебе придется ночью встретить ее.
В четыре часа утра затрещал будильник. Я уже хотела брызгать на спящего мужа водой, но до этого не дошло – встал».

Не успела приехать Лида, как вновь телеграмма! «Встречайте. Тетя Вера. Алочка». И снова жена – мужу: «Еще гости едут! Зайди, Володя, после работы, две раскладушки купи. И одно одеяло».

Вскоре звонит брат жены: «Сестренка, подруга моей тещи Надежда Петровна направлена на курсы переподготовки в Минск. Пусть поживет у вас месяц-другой».

Все эти гости занимают двухкомнатную квартиру и устанавливают свои порядки. Лида выключает радио – оно мешает ей готовиться к сессии. Тетя Вера велит держать закрытым балкон, так как маленькая Аллочка может выпасть. У Надежды Петровны радикулит, ей нельзя спать на сквозняке. Ну и так далее, хозяевам житья не стало.
Наконец от гостей удается избавиться, и в семье снова начинается идиллия. Как вдруг опять… «Вам телеграмма».

Показательно в этом рассказе следующие. О квартире знали все родственники. Но навязчивые гости в рассказе описываются только по женской линии. Теперь мысленно переверните сюжет. К мужу приезжает какой-нибудь «сын сослуживца», «двоюродный брат» или «друг отца». Не сомневаюсь, что акценты тут же будут переставлены: жена – пустая мещанка, если не понимает, что такое «сын сослуживца», или «двоюродный брат», который в детстве выстрогал мужу деревянный меч, или «друг отца»… А муж – настоящий советский человек, что, получив квартиру, не запирается от людей в своем индивидуалистическом мирке, а думает об интересах ближних. И вообще родня мужа не может быть назойливыми, надоедливыми гостями, это были бы уважаемые, хорошие люди.

Очень ярко, что автор – Таисия Козловская – не посмела даже тронуть мужнину родню в своем рассказе. «Скрытым врагом», вернее, невольным проводником проблем, становится женщина, а точнее, «женское».

Особенно любопытно, однако, еще и другое. Все мужчины поддаются «скрытому врагу», на какие бы глупости жены их ни толкали. Мужчины запросто отказываются от любимого хобби, если оно неугодно жене, или от путевки в санаторий, или идут к директору добывать гипнозом премию, или безропотно встречают нежеланных гостей. Если вы читали часть 1 и часть 2 этого разбора, вы видели, что и в других рассказах жены пилят мужчин, кричат на них, настаивают на своем, и мужчины послушно моют посуду, гуляют с ребенком или даже «вышивают крестиком».

Представление о женщине в СССР (сцены из советского быта)

Часть 3: женщина как скрытый враг

Это, наверное, одна из древнейших ролей женщины. Еще Адам твердил богу: «Она дала мне от дерева, и я ел». Точно так же в советских рассказах женщине зачастую отводится роль скрытого врага, который хитростью, уговорами или «пилежкой» толкает мужчину на плохие поступки.

Рассмотрим для примера длинный и сумбурный рассказ –

Курортная рапсодия Валентин Блакит

Удивительно, как этот рассказ не покоцал редактор: его сюжет склеен из двух совершенно не обязательных друг для друга частей. Рассказ высмеивает мошенников, которые в советское время нередко ездили в лечебные санатории под предлогом липовых болезней.

Казалось бы, ну и начни рассказ с того, как некая несознательная личность получает фальшивый диагноз от соседа-врача и бесплатно едет на курорт для лечения кишечно-желудочных заболеваний.

Нет, с какой-то стати автор очень долго нам втирает, что сначала герой честно получил путевку в санаторий от месткома, как уважаемый активист. И тут вдруг некая Алена Приставка начинает обрабатывать его: «Сочи? Духота там неимоверная. Настоящая баня. Даже ночью нет спасения». Герой не поддается.

Тогда хитрая Алена заводит дружбу с его женой и стращает ее курортными романами. За неделю до отъезда жена категорически заявляет герою: «Только через мой труп». Герой отказывается от путевки, и в Сочи в последний момент едет не кто иная, как наша коварная змея Алена.

И только после этого герой принимает решение смошенничать, взять липовую справку и поехать в желудочно-кишечный санаторий. Дальше рассказ переходит, собственно, к наказанию симулянта: в санатории врач велит ему готовиться к операции. Перепуганный симулянт, конечно, вынужден во всем признаться.

Очевидно, что история про Алену Приставку – лишняя, непонятно зачем пристегнутая к началу рассказа. Ах нет, понятно, зачем. Наш герой, получается, не так уж и виноват. Хитрость одной бабы и дурость другой толкнули в общем-то неплохого человека на недостойный шаг.

Только для того чтобы оправдать мужчину действиями «скрытого врага» - женщины – автор грузит нас вводной, более длинной, чем основная история.

«Дверной глазок» Иван Стадольник

Рассказ высмеивает индивидуализм и мещанство.

Семен Семенович и его жена получили двухкомнатную квартиру. Они были счастливы. Семен Семенович даже нашел угол для своего хобби – резьбы по дереву.

Но тут жена достала новый модный гарнитур, а затем и второй гарнитур для другой комнаты. Затем она начала покупать толстые книги в красивых обложках, конечно, не для чтения, а ради показухи. Вскоре мужу пришлось бросить свое творческое хобби, для которого не нашлось места: в квартире царила мещанская роскошь.

Наконец жена потребовала от мужа врезать дверной глазок, чтобы не пускать всяких проходимцев. (Такое подозрительное отношение к людям в советское время не очень приветствовалось).

Семен Семенович согласился, «чтобы не портить себе нервы», поясняет автор. Как видно, он очень боится, что читатель подумает, будто мещане и индивидуалисты оба персонажа. Но нет, муж вполне советский. Просто рядом с ним живет скрытый враг, которому он не в силах противостоять, ибо иначе ему испортят нервы.

Дверной глазок врезан. В гости приехала теща. Но женщина, поглядев в глазок, ее не узнала и прикинулась, будто никого нет дома. Так и продержала родную мать на пороге, пока не пришел с работы Семен Семенович. Смеяться здесь.

«Гипноз» Егор Лазуркин

И вновь жена – «скрытый враг» - подталкивает мужа к обману. Муж зачем-то похвастался, что однажды загипнотизировал курицу. Теперь жене взбрело в голову, что он должен пойти к директору и с помощью гипноза потребовать себе премию.

Жена уверена, что инженер Циферблатов получил премию, наверняка, тоже гипнозом, вон у него какие черные глаза!

Василий Гошик – лентяй, «он, как и женщины, опаздывает на работу, исчезает же с работы даже раньше, чем женщины». Недавно Гошик прогулял, а начальнику сказал: «Дети заболели». Однако на сей раз начальник потребовал справку от врача.
На счастье Гошика, у него как раз оказался приятель-врач. Врач выписал прогульщику хитрую справку: «Выдана Гошик В.П. в том, что она (он) 27 сентября присматривала за больными детьми».

Но начальник разгадал обман и решил дать лодырю суровый урок.

«Секретарша из приемной позвала весь отдел к начальнику, у Гошика все отнялось: и ноги, и руки… Он не помнил, как вошел в кабинет. () Остались в памяти только последние слова начальника:
- Вот так, товарищи, у нас работает и еще одна женщина Василина Петровна»

На этом рассказ обрывается, так как советскому читателю, видимо, досконально понятно, насколько унизительно для достоинства мужчины быть приравненным к женщине. Герой рассказа за плохую работу и обман наказан позором – публично заклеймен женским именем!

«Не ходите в суд» Дмитрий Беспалый

Разводятся муж и жена.

«Мужчина тонкий, худощавый, кожа да кости. Согнулся, втянул голову в плечи и ни на кого не поднимает глаз. Жена его, дебелая женщина…»

«Дебелая женщина» объясняет причину развода:

«Перед вами сидит палач… Я всю жизнь обстирывала его, обшивала… Дня белого из-за него не видела… Он жизнь мою загубил…»
«Мужчина еще больше согнулся, еще больше вобрал голову в плечи». Выслушав жену, судья осведомился о позиции мужа. «Мужчина как-то несмело поднялся, кашлянул и долго молчал. Жена в этот миг вскочила и едва не закричала: «Не верьте ему, он сейчас прикидывается ягненком!..»

Наконец «муж кашлянул и тихо заговорил»:

«Поженились мы пятнадцать лет назад, гражданин судья. Видите вы мою жену и видите меня. Когда мы поженились, я был такой толстый, как теперь моя жена. В двери не влезал. А если б вы мою жену тогда увидели… Была тоненькая, как былинка…»

Судья и присутствующие, естественно, тут же поняли, кто тут на самом деле жертва.
Заметьте, это единственный рассказ на тему домашнего насилия (NB!) в сборнике. Однако главной жертвой домашнего насилия оказывается муж, как бы даже и не муж вовсе, а умирающий лебедь, затравленный могучей женой, выпившей из несчастного все соки.

«Тяжкая ноша» Валентин Блакит

Этот мизогинный рассказ особенно ценен тем, что он вообще не про женщин. Высмеивает он известную в Союзе проблему: передовик производства становился живой иконой, его таскали на слеты, семинары, конференции, брали интервью, и ему просто некогда становилось работать. Казалось бы, где тут пнуть женщин?

Герой Михаил Нарбутович рассказывает, как он стал дояром-передовиком. Все очень просто. Ведь остальные-то доярки – женщины. А он мужчина. А, а, а? Все понятно?

«Освоился, работаю себе спокойно. Пока женщины наговорятся вволю, я своим коровкам и подкормки лучшей выберу, и концентратов ведро с верхом наложу, и с пастухами по-мужски поговорю насчет подпаска, и лизунца свежего в каждый желоб подкину… Словом, через месяц призовое место занял, премию дали».

Как видим, даже в женскую профессию достаточно прийти мужчине, как он сразу выйдет в передовики. Вся суть в мужском подходе, куда там этим пустым болтушкам!
Эти примеры вопиющей (а в последнем рассказе даже ненужной для сюжета) мизогинии прошли отбор в сборник одного из ведущих советских издательств, то есть в советской культуре не было инструментария, чтобы замечать и отсеивать даже такие очевидные проявления сексизма.


Наталья Михайлова

Представление о женщине в СССР (сцены из советского быта)

Часть 2: мизогиния как норма

Мне кажется, главная ошибка СССР – отказ от изучения «буржуазной» фем-теории. Есть вещи, которые в советском обществе даже не названы и тем более не отрефлексированы. Среди них – ползучая бытовая мизогиния. В СССР существовала оптика, позволяющая видеть женщин летчицами, передовиками производства и директорами, но не существовало оптики, чтобы отследить обыденную мизогинную лексику и расхожие бытовые стереотипы (женщины – мещанки, истерички, сплетницы, болтушки и пр.).

Рассмотрим несколько рассказов, авторы которых транслируют махровую мизогинию.

«Поганый язык» Дмитрий Беспалый

Жена и муж часто ссорились. Жена пошла за помощью к деду-знахарю, и тот ей сказал, что даст святой воды. Как только муж входит в дом, жена должна набрать в рот этой воды и держать, тогда ссоры прекратятся.

«Вернулась она домой. А тут как раз муж с работы пришел. Женщина быстренько набрала в рот воды и ждет, что дальше будет.
А муж говорит:
- Подавай обед…
Жена молча наливает борщ и слова не может сказать поперек, ведь во рту вода.
Целую неделю так она набирала воду в рот…»
Наконец вода закончилась, и женщина побежала к знахарю за новой порцией.
«Тот спрашивает:
- Делала ли ты так, как я сказал?
- Делала, делала.
- И с мужем не ссорилась?
- Ей-богу, не ссорилась.
Улыбнулся дед:
- Женщина ты хорошая, но язык у тебя поганый, это он с мужем ссорился»

Этот рассказ можно назвать саморазоблачительным. Заметьте, несмотря на ссоры, именно женщина попыталась что-то изменить – пошла к деду за помощью. Но самая мякотка, что жена в течение целой недели не разговаривала с мужем, буквально набравши воды в рот. И муж, представьте, даже не заметил такого «пустяка», не встревожился, наоборот, его эта ситуация идеально устроила. Бессловесная прислуга - вот что такое «хорошая женщина», и вся вина за ссоры априори возлагается на нее, уже потому что смеет открывать рот.

Наверняка, многие узнали в этом рассказе авторизованную народную сказку. И это особенно скверно. На мой взгляд, превращение СССР из социалистической страны в традиционное государство началось тогда, когда вылезла на свет уродливая «народная мудрость». Если помните, по Ленину, крестьянин – мелкий собственник, темный человек с мелкобуржуазным мировоззрением, его надо просвещать, а не учиться у него жить. Где-то с 50-хх гг. пословицы и поговорки начали цитироваться в центральных газетах, предисловиях к книгам и даже научных трудах рядом с цитатами из Маркса, Ленина и очередного съезда КПСС. Именно тогда в искусство пролезли всякие Настеньки и прочие герои фильмов-сказок А.Роу, транслирующие традиционные роли мужчин и женщин. До этого было другое, например, «Зависть» Ю.Олеши, где воспевается мечта освободить женщину от «кухонного рабства» и высмеиваются куртуазные комплименты пошляка Кавалерова. Таким образом, и мизогинный рассказец «Поганый язык», к сожалению, отражает куда большую проблему, чем просто поганый язык автора.

«Василина Петровна» Дмитрий Беспалый

Для начала одна интересная деталь:

«В нашем коллективе работает много молодых мужчин и женщин. Женщины опаздывают на работу. Когда наш начальник начинает строго браться за них, они, будто сговорившись, в один голос отвечают: «Отвела детей в сад, вот и опоздала». Те же женщины раньше мужчин уходят с работы. «Оправдание? Сбегала в магазин, была очередь, нужно было купить что-то поесть детям и мужу». И у начальника не поднимается рука выносить выговор. «Ведь у него и самого есть дети, и он очень нервничает, когда придет с работы, а жена копается, не подает на стол».

Это иллюстрирует проблему, о которой много говорится в фем-теории. Дети считаются женской нагрузкой, поэтому на работу опаздывают именно женщины, мужчины могут позволить себе приходить вовремя и считаться более серьезными работниками. Эта же вводная иллюстрирует распределение бытовых обязанностей в советской семье: мужчина еще и «нервничает», когда жена, сама после работы, недостаточно поспешно накрывает для него ужин.

TW изнасилование

Помните, как в декабре 2012 год мир потрясло групповое изнасилование в Дели, в котором женщину потом выкинули на ходу из автобуса? Были протесты, отменили новогодние мероприятия, был частично введен комендантский час. Насильников приговорили к смертной казни, сняли фильмы и сериал, поменяли и ужесточили законы. (Не в последнюю очередь потому, что страна потеряла миллиарды на международном туризме.)

И что :( 28 декабря в Фаридабаде такая же история — надеюсь, что в этот раз жертва выживет.

В твиттере политик какой-то вопрошает — почему нет протестов? Почему мы молчим? Почему эта история не вызывала такой же реакции, как в прошлый раз? Мы типа очерствели бла-бла, позор стране. И как бы он в чем-то и прав, но мне отозвался ответ докторки Дипшики Гош:

Женщины каждый день читают о случаях изнасилования. Девочек, подросткинь, беременных женщин, пожилых женщин. Дома, на улицах, в автобусах, больницах, на рабочих местах. В любой географической точке. В любом социальном слое. В каждом заголовке. В конце концов, прочитанные слова перестают оказывать действие, потому что за ними не следует ничего — никаких структурных изменений, постоянной ответственности, безопасности. Просто еще один пост, еще одна свеча, еще одно обещание, которое испаряется на глазах.

Поэтому, когда благонамеренные мужчины пишут страдальческие эссе, призывая общество «проснуться», многие женщины уже ничего не чувствуют. Не потому, что насилие их не ужасает, а потому, что пережитый страх сменился на шок. Жизнь в постоянной бдительности — это уже не просто эмоция, как думают мужчины, это состояние выживания. И это изматывает.

Мужчины не выжили бы и одного дня, живя так, как живут женщины. Одной только когнитивной нагрузки было бы достаточно, чтобы сломать их. Просчет путей отхода. Отслеживание шагов. Оценка помещений. Сообщение о своем местоположении. Управление рисками до восхода солнца и после наступления темноты. Осознание того, что даже дом не гарантирует безопасности. Такой уровень хронической тревоги заставил бы мужчин через несколько недель объявить это чрезвычайной ситуацией в области психического здоровья.

Мужчины говорят об эпидемии одиночества, не понимая реальности. Одиночество болезненно — но страх разъедает. Страх перепрограммирует нервную систему. Страх становится отправной точкой.

Так что нет смысла снова призывать женщин быть потрясенными. Женщины и так все знают. Нужны не слова, а последствия. Не заявления о сочувствии, а лишение вседозволенности. Не очередное "пробуждение", а действия, которые наконец-то избавят от страха.

До тех пор женщины будут продолжать читать и испытывать притупленную реакцию. Потому что онемение иногда единственный способ продолжать жить. Периодическое возмущение будет встречать только толпа #NotAllMen и повторение цикла. Если это не мрачно, то что еще?

https://x.com/DipshikhaGhosh/status/2007456749352300579

«кинулся к ней, повалился на колени и как малое дитя заплакал.
-Маруся, я… я не виноват. Это они… в магазине… Не хотели продавать апельсины… без выпивки, - всхлипывая и вздрагивая всем телом, говорил я. – Я… я покупал в пакетах!
И тут вдруг почувствовал, как ее ласковая рука дотронулась до моей головы и погладила раз, другой.
-Ну что ты, дурачок ты мой! – услышал я такой родной, нежный голос. – Вон я целый чемодан апельсинов привезла. Теперь буду и тебя апельсинами откармливать. Бедненький мой, похудел аж как!»

Смешно, но автору даже не приходит в голову, что купленный алкоголь можно просто… не пить!.. (Это уже к проблеме пьянства в Союзе). А главное, как мог отец ничтоже сумняшеся распивать коньяк и вино, оставшись присматривать за малышом? На самом деле этот нелепый сюжет часто встречается в советской литературе. Все помнят, наверное, как в «Денискиных рассказах» папа Дениски, пытаясь сварить курицу («Куриный бульон»), устроил дикий бардак на кухне. Точно так же у Л.Воронковой в повести «Старшая сестра» папа, пытаясь сам мыть посуду, весь облился.

Беспомощность мужчины на хозяйстве – распространенный сюжет, причем его основной пафос – что мужчине простительно. Что даже, пожалуй, нужно его пожалеть и поскорее спасти, а то он останется голодный, холодный и неустроенный.

Однако этот сюжет порожден новыми советскими реалиями. А именно: мужчина лажает на хозяйстве, потому что ему приходится оставаться на хозяйстве. Жена уезжает в командировку. Мама Дениски уходит в институт и просто передает сыну: «Если папа придет раньше, пусть сварит (курицу)». У героя Воронковой жена умерла, но остались дети, и он просто сам берется мыть посуду. То есть распространенный сюжет об этих мужских неудачах все-таки означает, что мужчины все чаще включаются в хозяйство. Даже те, кто не приучен к этому с детства.

В итоге наблюдения можно сделать такие.

1.Практически в каждом рассказе имеется абзац, где жена говорит: «Я готовлю, стираю, убираю, присматриваю за ребенком, а ты читаешь газету и смотришь телевизор». Похоже, эта ситуация типичная и повсеместная.

2.Все рассказы построены на событии, которые меняют это положение дел. Или жена уезжает, или жена бунтует и требует от мужа участия. Мужья всегда неохотно, но всегда подчиняются. Можно считать распространенной ситуацией, что советский мужчина, хоть и не разделяет с женой быт, но «помогает» по дому, т.е. выполняет поручения или даже имеет постоянные обязанности. Недовольство мужей этим обстоятельством ничего не меняет, поскольку якобы «у всех так».

Рассматривая другие рассказы, я еще буду останавливаться на отдельных эпизодах, связанных с репродуктивным трудом и укладывающихся в картину этих наблюдений. В следующем посте речь пойдет о примерах неприкрытой мизогинии.


Наталья Михайлова