| ЗАПИСКИ БОЙЦА |

Разрядив обстановку, мы с ходу срезали тех двоих. «Тихий» сработал чисто, без лишнего шума. Они упали рядом со своим же пацаном. Мы подошли ближе. Дышать было нечем — смесь пороховых газов и свежего железа забивала горло.

И тут «Малёк», наш самый молодой, дурак неопытный, увидел еще одного. В углу, за грудой угля, шевелился еще один раненый ВСУшник. Средних лет, с разорванным животом. Он не кричал. Он просто смотрел на нас огромными, безумными от боли и ужаса глазами. Из его рта шла розовая пена.

— Командир, он живой… — шепнул «Малёк» и сделал шаг к нему, доставая из разгрузки ИПП. — Эй, хрен с тобой, живи, сейчас перетянем…

— СТОЙ! — рябью прорезал тишину окрик «Белого». Он рванул «Малька» за шкирку назад с такой силой, что тот грохнулся на бетон. — НЕ ТРОГАЙ ЕГО! СМОТРИ!

Я посветил фонарем под стволом.

У раненого под спиной, прямо под поясницей, лежала чека от Ф-1. Зеленый лимонный бок гранаты чуть виден был из-под его бока. А от кольца шел тонкий, едва заметный капроновый шнур, обмотанный вокруг его собственного жгута на руке.

Они не просто бросили своего умирать. Отходя, они подложили под своего еще живого, дышащего раненого боевую гранату на растяжку. Они знали, что наши штурмовики — люди, что мы не режем глотки беспомощным, что мы попытаемся оказать первую помощь, вытащить, перевязать. И они превратили тело своего товарища в капкан. В живую мину.

Понимаешь? Он был живым детонатором.

Я посмотрел в глаза этому мужику, что лежал на угле. В них не было ненависти к нам. В них был такой смертельный, животный, всепоглощающий ужас, от которого у меня самого волосы на загривке встали дыбом. Он знал. Он все знал. Он лежал на гранате, не смея вздохнуть, не смея шевельнуться, потому что любой его судорожный вздох от боли мог ослабить натяжение или, наоборот, выдернуть чеку. Его собственные командиры перед бегством засунули ему под спину смерть и сказали: «Лежи, жди русских».

— В-вытащите… — прошелестел он сохлыми, черными губами. Из глаз его текли чистые, прозрачные слезы, прорезая дорожки на закопченном лице. — Воны… воны самі поставили… за що…

«Белый» аккуратно опустился на колени. Руки у ветерана, прошедшего не одну войну, не дрожали, но челюсти были сжаты так, что желваки чуть не рвали кожу.

— Не дыши, парень. Не дергайся, — тихо, почти ласково сказал «Белый». — Мы сейчас.

Это была филигранная работа сапера на ощупь, в полной темноте подвала, когда пальцы скользят в чужой горячей крови. «Белый» нащупал чеку, зажал ее пальцами, перерезал саперным ножом растяжку. Капли пота с его лба капали прямо на разорванный живот украинского солдата.

Десять секунд длились как десять веков. Взрыв прошел мимо. Граната была обезврежена.

Но мы не успели его спасти. Через две минуты он умер — потеря крови и шок сделали свое дело. Он умер на наших руках, успев только прошептать имя своей дочери.

Мы вышли из этого подвала на улицу. Попасная горела. Красная кирпичная пыль висела в воздухе, смешиваясь с дымом. Она въедалась в поры, осаждалась на зубах, забивала легкие. Я стоял, опираясь на шершавую, обожженную стену дома, и меня рвало. Не от вида крови — крови я видал достаточно. Меня рвало от осознания того, С ЧЕМ мы здесь столкнулись.

Это был не просто враг.

Это была тьма, у которой не осталось ничего человеческого. Они стреляли в спину своим, они заминировали живых, они превратили само понятие воинской чести и милосердия в оружие для убийства.

С тех пор прошло много месяцев. Попасную взяли. Город перемололи в труху и освободили. Но каждый раз, когда я закрываю глаза, я снова там.

Я снова слышу хлюпающий звук судорожного вдоха в подвале. Я вижу затылок пацана, разлетающийся от пули его же офицера. И я чувствую на губах этот сладковатый, невымываемый, проклятый вкус красной попасной пыли.

Чувствуешь, как он жжет? Это память, которая никогда не даст нам заснуть спокойно.

❤️ажмурься. Не бойся, просто зажмурься и вдохни.

Чувствуешь? Это не просто сухой летний воздух. Это Попасная. Она не пахнет порохом или соляркой, как пишут в умных книжках. Попасная пахнет перемолотым в муку красным кирпичом, горелой рубероидной крышей, гниющим салом из разбитых погребов и металлическим, сладко-соленым вкусом запекшейся крови, которая пропитала здесь каждый сантиметр земли. Этот запах не вымывается из ноздрей. Он останется с тобой навечно, даже когда ты будешь пить горячий чай у себя на кухне за тысячи километров отсюда.

Слушай. Слушай, как шуршит эта красная пыль под берцами.

Май двадцать второго. Солнце жарит так, будто хочет дожечь то, что еще не дожгла артиллерия. Мы прогрызали Попасную зубами. Метр за метром, частный сектор, кирпичные домики, вьюнки на заборе, а за забором — ад. Мы спали на крошеном бетоне, пили воду из пробитых радиаторов и на ощупь учили анатомию человеческого горя.

Но самое страшное было не в том, как рвались «Грады» или как выла мина-восьмидесятка. Самое страшное началось тогда, когда мы зашли в многоэтажки около железнодорожной станции.

Мы шли четверкой. Я — первый, с щитом, за мной «Тихий», «Белый» и «Малёк». Качественная, сухая штурмовая работа: граната в проем, очередь по углам, шаг, досмотр. Воздух в подъезде висел плотный, хоть ножом режь. В нем плавали сизые хлопья ваты из разорванных фуфаек и белая штукатурка.

И вдруг — звук. Не взрыв, не выстрел. Навзрыд. Густой, сдавленный хрип из подвала.

— Хлопці… ну будь ласка… заберіть… я ж свій…

Мы замерли. «Тихий» сделал знак рукой: заходим тихо. Мы просочились в проем разбитой двери. В полутьме подвала, среди битых банок с соленьями и вывернутых матрасов, лежал укроп. Молодой совсем, лет двадцати, в пропитанном черным пикселе. Нога вывернута под немыслимым углом, артерия перебита, жгут «эсмарховский» перетянут криво, прямо поверх грязи.

Он лежал в луже собственной темно-бордовой юшки и скулил, как избитый щеня. А над ним стояли двое его же. В такой же форме, с такими же желтыми скотчами на рукавах. Один — постарше, с искривленным от злости, перекошенным лицом, держал рацию у уха. Из динамика пробивался треск: «Отходить! Живо! Восемьдесят вторые накрывают сектор! Отходить!»

Раненый потянулся к старшему, зацепился замазанными в грязи пальцами за штанину:

— Друже… не кидайте… я встану… я зможу…

Знаешь, что сделал старший? Я видел это своими глазами, через щель в щите. В пяти метрах.

Он не стал его поднимать. Он даже не посмотрел ему в глаза. Он просто поморщился, как будто наступил в нечистоты, снял со взвода свой АК-74, приставил ствол к затылку этого пацана и нажал на спуск.

Та-та.

Два коротких. Вспышка осветила подвал. Мозги и кровь брызнули на стену, на банки с огурцами. Пацан дернулся, обмяк, и его пальцы медленно разжались, выпустив грязную штанину «друга».

Они добили своего, чтобы не тащить «трехсотого». Чтобы не замедлять отход. Чистая, сухая математика выживания, в которой человеческая жизнь их собственного побратима стоила меньше, чем патрон 5.45.

Но это было только начало. Это был лишь первый круг того ада, который они вымостили вокруг себя.

Это лучшая работа в мире 🫡

Лето, подсолнухи и хорнеты...
Лет 10 назад такое сочетание было сложно себе представить, но вот оно как получилось...
Доброй охоты братьям на всех направлениях!
🔞🎧

👾 💥 🔫🗿 🌻🌻🌻

❤️ак у нас в старину говаривали: «Утренний чаёк — в душе огонёк, пятница на порог — неделе замок, а доброму слову — свой черед да срок!»

Доброго да бархатного вам утречка, родные мои душеньки, люди вы наши сердечные! С пятницей-помощницей вас, с порогом к тихим, уютным выходным!

Выглянули с утра за окошко-то? Эвона как ощутимо похолодало! Зябушка-студенка утренним сырым ветром по двору прошлась, так и норовит под одежу забраться, зябь за плечи берет. Самое время налить кружку дымящегося взвара с чабрецом да мёдом, кутаться в тёплую шаль да к родному очагу жнуться.

Мы-то с ранья опять примостились было весточку для вас слагать, думали калякать да словеса ладные плести… Да куда там! Не идёт строчка, упёрлась, окаянная скотина, будто бычок у плетня, и ни шагу вперёд! Пытались-пытались — ни гу-гу, мысли разбегаются, хоть ты тресни.

Зато — уже сладили да в чистовик оформили несколько глав нашей будущей книжицы. И ведь пишется-то покедова легко да споро, словно чистая водица из родника течёт. Да только надо вам сразу тайну открыть: книга-то наша выйдет вовсе наособицу! Не из тех она привычных фолиантов, что по нашей теме обычно пишут.

Ох, и волнительно же, милые мои! Аж под ложечкой сладко щекочет да сердечко трепещет, ровно синичка в горсти. До самого донышка души надеемся да верим, что припадёт наш труд вам по сердцу, согреет в стылые дни да порадует.

Тепла вам в горницу, ладу в дом да самой ласковой, уютной пятницы! Обнимаем вас крепко-крепко! ❤️

СВО это...

Случайно найти подарок, из далекого 2023-го, от братика, который теперь смотрит на нас с неба...

👋🏻🙄🍫

❤️коро сказка сказывается, да не скоро мысль ловится… А ко мне она нынче на рассвете прилетела, птицей в окошко стукнулась, да прямо в душу заглянула. Записываю горячим ручьём, пока не остыло.

Были-жили — не тужили, да сами себе беду придумали. Всё бежим, словно за хвостом жар-птицы, по ярмаркам да базарам. То коробочку заморскую подавай, чтоб ярче соседской мигала, то одёжу с чужим клеймом, чтоб на людях козырять. Оно, конечно, с добром-то сподручнее: конь везёт — ноги не бьёшь, печь греет — дров меньше уходит. Да только за этим звоном монет да шуршанием обёрток мы самое главное проглядели — живую воду жизни. Всё нам кажется: вот добудем злато-серебро, заживём по-царски, вот тогда и счастье заглянет в избу. А счастье-то, дуралей, в сундуках не водится — оно оттуда от духоты сбегает.

А сказ-то прост, как репа печёная: счастье не за тридевять земель, не в тридесятом царстве, а прямо у тебя под носом.

Вот пропели третьи петухи, заря занялась — и ты очи свои открыл. Господи помилуй, да ведь это ж чудо из чудес! Просто очнуться ото сна. А ведь сколько людей этой ночью уснули, да к утреннему солнышку очи не подняли — ушла их ниточка, оборвалась… А твоя прядётся! Сердечко тукает, грудь дышит.

Глаза твои ясные видят — и как дым из трубы кольцами вьётся, и как ласточка под крышей гнездо вьёт. А ведь для кого-то белый свет — сплошная темень вековечная. Ноженьки твои топчут траву-мураву, рученьки тепло чуют. Ты заплакать можешь — не от кручины горькой, а от такой пронзительной благодати, что в груди не помещается, через край плещет!

И не надо ждать у моря погоды да искать молодильных яблок. Прямо сей же час встань, переступи порог — и сотвори добро. Воды студёной из колодца путнику напейся дай, краюху хлеба голодному отломи, птицу зерном приветь. Малое дело, а перед небом — великое.

А уж коли хочешь, чтоб душа вовсе как вешний сад зацвела — открой её настежь, не держи под семью замками. Доверься. Скинь кольчугу обид да страхов, протяни ладони. Возьми и полюби — крепко, как земля семя любит, без хитрости да оглядки. Возьми перо да начиркай весточку: «Люблю тебя, сокол ясный (аль голубка моя). Каждой жилочкой люблю». Скажи вслух, не поскупись на ласку. И почуй, как от этих простых слов оттаивает целый мир. Какое это великое диво — знать, что ты для кого-то — свет в окошке, что тебя ждут и берегут в самом сокровенном уголке сердца.

Вот и вся присказка, а сказка — вся твоя жизнь. Не ищи её за высокими горами, за глубокими долами. Счастье — оно босоногое, тёплое, пахнет мятой да топлёным молоком, сидит с тобой рядышком на лавке и тихонько шепчет: «Живи, пока живётся. Люби, пока сердце бьётся».

Обними этот день. Он у тебя есть.

ЧАСТЬ V.

Когда звон в ушах утих, сменившись глухим, ватным шумом, я поднял голову.

Воздух был сизым от пороховых газов. Воняло паленой шерстью, гарью и литием от взорванного аккумулятора. Шамана отбросило назад, он был жив, только оглушен — из ушей и носа текла тонкая струйка крови. Он сидел на коленях, тупо глядя перед собой.

Там, где секунду назад был Ржавый, дымилась небольшая воронка.

Мы ползали по этой проклятой, избитой металлом земле на коленях. Мы искали его. Хотя бы кусочек. Шаман скреб пальцами грязь, выковыривая из нее осколки, он хрипел, его плечи ходили ходуном, а из глаз по небритым, покрытым копотью щекам катились слезы, оставляя чистые, белые дорожки.

— Где он?.. Ну где он, пацаны?.. Он же маленький... Он же рыжий... — бормотал Шаман, сходя с ума от горя.

Я нашел его ошейник. Тот самый кусок старого брезентового ремня, который мы приспособили вместо ошейника. Он был перебит взрывом, обуглен и пах им — мокрой шерстью и полевой травой. Единственное, что осталось от нашего живого радара. Нашего рыжего ангела-хранителя.

Я зажал этот кусок брезента в кулаке так сильно, что пряжка врезалась в кожу до крови.

Мы сидели в этой воронке — пять взрослых, прошедших ад мужиков в бронежилетах, с автоматами, готовых убивать и умирать. И мы плакали. Беззвучно, страшно, давясь слезами и гарью. Потому что в этот день из нас вынули душу. Окончательно.

Ржавый не просто спас наши жизни. Он забрал с собой всю ту гниль и смерть, что копились в нас месяцами. Он погиб за нас так, как не каждый человек сможет. Он ушел в свое собачье небо, оставив нас здесь — доживать, довоевывать, помнить.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Мы вернулись на позиции. Нора на месте. Грязь на месте. А его нет.

Иногда ночью, когда стихает уханье и наступает та самая — обманчивая, мертвая тишина, мне кажется, что у входа в блиндаж слышится легкий, едва уловимый шорох. Будто кто-то скребется когтями по мерзлому дереву.

Я закрываю глаза и вижу его. Он бежит по облакам — сытым, рыжим, с целыми ушами и хвостом-пистолетом. И в его зубах больше нет пластиковых ос. Только тишина.

А ошейник его теперь всегда со мной. Он висит на бронике, прямо у сердца. И пока он там — меня не возьмет ни одна пуля, ни один осколок. Потому что меня бережет самый преданный пес на этой проклятой, омытой слезами земле.

Спи спокойно, Ржавый. Твой пост принят.

ЧАСТЬ IV.

Это не было животным инстинктом самосохранения. Животные бегут от опасности. Это была чистая, концентрированная, осмысленная жертва.

Ржавый прыгнул.

Он взлетел над грязью метра на полтора — рыжий снаряд, пущенный из катапульты нашей общей любви. В его глазах, которые я запомнил на всю оставшуюся жизнь, не было страха. Там была дикая, безумная ярость преданного существа, которое защищает свою стаю. Своих богов.

Он перехватил дрон в воздухе.

Время замедлилось до состояния липкого меда.

Я видел, как его челюсти сомкнулись на пластиковом корпусе квадрокоптера. Слышал сухой, страшный треск ломающихся лопастей, которые в кровь изрезали его морду. Его зубы вцепились прямо в пластиковую раму, рядом с детонатором — тонким металлическим усом, торчащим впереди заряда.

Ржавый повернул голову назад, бросив на нас последний, быстрый, как вспышка молнии, взгляд.

«Живите, мужики».

А потом мир перестал существовать.

Вспыхнуло солнце. Не нормальное, теплое солнце, а злое, белое, ослепительное пламя кумулятивного взрыва. Звук ударил в грудь так, что из легких выбило весь воздух. Нас швырнуло на дно воронки, засыпало комьями горячей земли, кусками обгоревшего пластика и... чем-то мягким, теплым.

ЧАСТЬ III.

Это случилось в четверг. Самый паршивый день недели.

Небо висело над нами, как грязное, сырое одеяло. Ни ветра, ни солнца — только серое марево, в котором вязнут звуки. Мы вышли на зачистку разбитого опорника в серой зоне. Пять человек. Ржавый бежал чуть впереди, стелясь по земле, как лиса.

Мы почти дошли. До траншеи оставалось метров тридцать, когда воздух вдруг зазвенел.

Это был не миномет. И не пулемет. Это был мерзкий, высокочастотный, жужжащий звук, от которого зубы начинали крошиться. FPV-дрон камикадзе. Из тех, что несут на брюхе кумулятивный заряд от РПГ, способный прожечь танковую броню. А нас — просто испарить.

— Дрон! Ложись! — закричал я, падая в разбитую воронку.

Но прятаться было негде. Лесополоса срезана артой под корень — кругом только голые, расщепленные стволы и жирная грязь. Дрон шел низко, над самой землей, выискивая цель. Его камера смотрела прямо на нас. Он заложил крутой вираж, завывая моторами, как бешеная оса, и пошел на разгон.

Цель — Шаман. Он застрял в корнях поваленного дуба, нога намертво увязла в глине. Он дергал автоматом, пытался целиться, но поймать эту юркую, несущуюся на скорости 100 км/ч тварь в прицел на такой дистанции — невозможно.

— Шама-а-ан! — закричал я, пытаясь дотянуться до него, но понимая, что не успеваю. До взрыва оставалось две секунды. Одна.

Я видел лицо Шамана. Он зажмурился. Он все понял.

И тут из серого тумана вылетела рыжая молния.

ЧАСТЬ II.

Ржавый рос не по дням, а по обстрелам. Через две недели он уже не был тем забитым комком. Он превратился в поджарого, нескладного подростка с огромными, умными янтарными глазами. Эти глаза... в них не было собачьей глупости. В них была какая-то древняя, всепрощающая тоска человека, который знает, когда умрет, но ни о чем не жалеет.

Он научился воевать быстрее нас.

На передке тишина — это обман. Тишина значит, что сталь уже летит, просто ты ее еще не слышишь. А Ржавый слышал.

Его уши, вечно грязные, иссеченные колючкой, работали лучше любой станции РЭБ. Бывало, сидим, курим. Шаман травит какой-то пошлый анекдот, парни смеются — сухими, мертвыми голосами. Вдруг Ржавый замирает. Лапа зависает в воздухе.

Весь его хребет натягивается, как гитарная струна, а шерсть на загривке встает дыбом. Он издает один-единственный звук — глухой, утробный хрип, похожий на кашель курильщика.

— Воздух! — орет Шаман.

Мы падали в грязь, вдавливались в бревна наката, закрывали головы руками еще до того, как в небе раздавался характерный, свистящий звук 120-миллиметровой мины. Взрыв! Земля вставала дыбом, нас засыпало щепками и глиной, а Ржавый уже лежал под нарами, прижавшись к моим берцам, и мелко, беззвучно дрожал. Но стоило обстрелу стихнуть, он вылезал первым. Отрехивался, подходил к каждому и тыкался мокрым носом в лицо.

«Живой? Живой. И этот живой. Работаем дальше».

Он стал нашей душой. Единственным чистым местом во всей этой проклятой, изрезанной траншеями лесополосе. Мы делили с ним последний сухпай. Шаман, этот двухметровый угрюмый контрактник, который до этого разговаривал только матом, по ночам шил ему попону из старого бушлата, чтобы малец не мерз на сырой земле.

— Слышь, Ржавый, — шептал Шаман в темноту блиндажа, перебирая пальцами его жесткую шерсть. — Ты, главное, держись нас. Мы вывезем. Домой приедем — я тебе такую конуру отстрою, с подогревом, сука. Будешь мясо килограммами жрать. Понял?

Ржавый тихонько вздыхал и клал морду ему на колено. Он всё понимал.

«Там, где кончается человеческое терпение, начинается собачья верность. Земля на передке не принимает фальши. Она принимает только кровь, пот и то, что нельзя купить за деньги».


ЧАСТЬ I.

❤️емля под Работино не просто мертва — она выпотрошена. Она пахнет гнилыми досками блиндажей, мокрой шинелью, дешевым табаком и кислым, металлическим душком тротила, который оседает на языке сухой ржавой накипью. Здесь нет цветов. Здесь нет звуков, кроме тех, что несут смерть.

Мы не жили. Мы функционировали, как изношенные механизмы. Лица серые, под глазами — черные провалы, пальцы по локоть в оружейном масле и въевшемся черноземе, который уже невозможно отмыть. Когда ты три месяца не видишь чистого неба, потому что оно постоянно плюется в тебя чугуном, ты сам становишься куском этого чугуна. Твое сердце покрывается окалиной. Тебе никого не жалко. Себя — в первую очередь.

А потом приползло оно.

Была глухая, сука, липкая ночь. Дождь хлестал такой, будто небо решило смыть нас вместе с окопами прямо в преисподнюю. Мы сидели в «лисьей норе» — три автомата, цинк «пятерки» и две банки холодной, заплывшей жиром тушенки. И вдруг сквозь этот хлюпающий, хрипящий полумрак вползает комок.

Он был грязный до такой степени, что казался куском болотной жижи. Мокрый, дрожащий так, что кости стучали. Один глаз затек гноем, ухо разорвано осколком — видать, зацепило во время вчерашнего обстрела. Рыжий. Безумно, кричаще рыжий под слоем глины, как догорающий уголек в затухающем костре.

— Убери нахрен, — хриплым, прокуренным голосом выплюнул Шаман, не оборачиваясь. Он чистил затворную раму при свете окопной свечи. — Сдохнет тут. Не хватало нам еще трупного яда в норе.

Я потянулся к нему, чтобы выкинуть обратно в грязь. Честно. На войне жалость — это патрон в собственную голову. Но когда мои пальцы коснулись его загривка, щенок не заскулил. Он не сжался. Он поднял свою крошечную, облезлую морду и лизнул мою ладонь. Лизнул тепло, доверчиво, с какой-то сумасшедшей, запредельной надеждой. Его язык был горячим, как печка.

И всё. Внутри меня как будто плотину прорвало. Этот горячий язык прожег трехмесячную окалину на моем сердце за одну секунду.

Мы назвали его Ржавым.

❤️дорово всем, родненькие мои!

Вы чего там притихли-то, а? Два дня ни ответа, ни привета! Вы на выборы, что ль, всем скопом ушли? В депутаты прорываетесь всей деревней, не иначе! Сижу тут и думаю: ну всё, ушли голосовать, про солдата своего и подзабыли!

Как вы там вообще, рассказывайте давайте! Похолодало у вас дома-то? Надели уже фуфайки да свитера тёплые? Картоху-то всю выкопали, признавайтесь? А заготовки-то, закрутки все накрутили — огурчики, помидорчики, салатники? Смотрите мне, погреб чтоб под самый завязок был забит! Приеду — всё лично проверять буду, с хрустом и под чаёк!

А я вот чего-то опять грустинку словил... Сижу, чаёк из кружки гоняю, вас вспоминаю — и так на душе защемило, аж по дому тоска взяла. Дай, думаю, чиркану вам пару строк, пожурю малёха да проведаю, и сразу вроде как от сердца отлегнет.

Вы там не теряйтесь, пишите хоть по строчке, а то скучаю по вам — сил нет! Всех обнимаю крепко-крепко, целую! Не болейте там, а мы тут держимся, всё пучком будет!

Я сидел в темноте блиндажа, слушал, как шуршат мыши под нарами, и мне хотелось выть. Хотелось сорваться, подписать этот чертов отпуск, прилететь, упасть перед ней на колени прямо на вокзале…

Но я не ответил. Снова промолчал.

Она — мой самый теплый секрет. Знаешь, здесь, когда ложишься на сырую землю под бушлат, когда мороз пробирает до костей, я закрываю глаза и представляю её. Вот она идет по моей старой улице. Мимо гастронома, мимо качелей во дворе, где я мелким штаны протирал. На ней то пальто, теплое, с пушистым воротником. Она идет, а под ее ногами шуршат листья. И мне от этой картины становится так тепло, словно меня укутали самым мягким одеялом. Она хранит мой город. Она хранит мою память.

Если я сейчас поеду в отпуск — я всё разрушу. Я не смогу пройти мимо неё. Я приду к её дому, я увижу её с этим другим… или, хуже того, одну. И всё начнется заново. Эта боль, эти слезы, эти проводы, которые разорвут нам души еще раз.

Да и пацанов я оставить не могу.

Тут есть практический страх, сухой и колючий, как колючая проволока. Наш полк — это единый организм. Ты уедешь на две недели, а штабные шестеренки прокрутятся, и вернешься ты уже не сюда. Тебя переведут в другой батальон, к чужим людям. А здесь останутся твои. Те, с кем ты делил последний глоток теплой воды из пластиковой полторашки.

Но главное даже не в переводе.

Я просто не смогу там жить, зная, что они здесь. Мои братья — Санька, Гриша, Нос. Мы ведь срослись за эти два года.

Представь: буду я сидеть в чистом кафе, пить кофе, а в это время на позиции полетят «карандаши» или птички начнут сыпать с неба. А меня нет рядом. Мой автомат не стреляет. Мое плечо не держит носилки с раненым. Я буду спать на белой простыне, а в это время Саньку будут бинтовать в грязном окопе?

Я с ума сойду от этой вины. Она меня заживо сожрет, быстрее любого осколка. Если суждено погибнуть — то только с ними, плечом к плечу. А если суждено выжить — то тоже вместе.

Мое место сейчас здесь. Не потому, что я герой. Какой из меня герой… Мне страшно, мне хочется уткнуться в ее теплые ладони и забыть весь этот кошмар. Но дом — это там, где ты нужен больше всего на свете. Сейчас я нужен здесь, на этом бруствере, рядом со своими чумазыми, уставшими братьями.

Я вышел из блиндажа. Ночь была темно-синей, густой, пахло полынью и близким дождем. На небе ярко горели холодные звезды. Те самые, на которые, может быть, прямо сейчас смотрит она из окна своей старой квартиры.

Где-то далеко-далеко гупнул тяжелый выход. Я прислушался, выждал паузу, поправил лямку автомата и вернулся к печке.

Взял со стола листок бумаги, который оставил ротный. Сложил его аккуратно вчетверо и бросил в приоткрытую дверцу буржуйки.

Бумага вспыхнула мгновенно, осветив на секунду ровным золотым светом угрюмые, родные лица спящих пацанов.

Я дома. Я остаюсь. А мой секрет… мой секрет пусть просто ходит по моим улицам и живет за нас обоих.

*где-то на Запорожском

❤️омандир снова положил передо мной этот лист. Третий раз за полгода. Простая бумага, стандартная шапка: «Прошу предоставить очередной отпуск…».

— Напиши, — говорит он тихо, глядя не в глаза, а куда-то мимо, в сырую стену блиндажа. — Две недели, братуха. Выспишься на белых простынях, помыться человеком сможешь. Два года уже тут, ты же сгоришь.

Я посмотрел на эту бумагу, на шариковую ручку с погрызенным колпачком, и качнул головой. Положил ручку обратно.

— Не поеду. Некуда мне.

Он вздохнул, махнул рукой и вышел, оставив меня наедине с сизым табачным дымом и треском догорающей буржуйки.

А ведь он прав — вроде бы надо. Человек не железо, он устает. За два года земля врастает под ногти так, что её уже никакой мочалкой не отскрести, а грохот арты становится единственной привычной тишиной. Но куда мне ехать? Родных нет давно, разъехались все, да и возвращаться в пустую квартиру — только с ума сходить в тишине.

Но есть другая причина. Моя самая большая, самая острая рана. И мой самый теплый, самый большой секрет.

Мы познакомились за два года до того, как я ушел на фронт. Это было лучшее время в моей жизни, честное слово. Знаешь, когда дышишь с человеком в один такт, когда понимаешь по полувздоху. Она была моим небом.

А потом пришла повестка. И когда она приехала меня проводить за несколько тысяч километров — заплаканная, маленькая, прижимающаяся к моей жесткой куртке на вокзале — я посмотрел в её огромные глаза и сказал:

— Не жди меня. Пожалуйста. Не мучайся, живи дальше.

Мне казалось, я делаю как лучше. Думал, что благородный, спасаю её от ожидания, от этих страшных звонков, от неизвестности. Хотел, чтобы она не страдала, не хоронила свою молодость у телефона. А получилось… получилось, что я просто ударил её под дых этим своим «не жди».

Она очень мучилась. Я знаю это. Общие знакомые рассказывали, как она почернела от горя. А потом она сделала то, чего я вообще не ожидал — собрала вещи и переехала в мой город. Туда, где я вырос. Зачем? Наверное, чтобы просто быть ближе ко мне. Чтобы ходить по тем улицам, о которых я ей рассказывал, смотреть на те же старые тополя, дышать тем же воздухом.

Она пишет мне. Целый год каждый день, сейчас чуть реже. Наш чат в телефоне — это мой личный храм, куда я захожу только ночью, когда стихает обстрел. Я смотрю на её сообщения, а пальцы над экраном дрожат. И я… не отвечаю.

Стискиваю зубы до хруста, закрываю лицо грязными ладонями и молчу. Боюсь. Боюсь, что если отвечу хоть слово, если дам ей хоть малейшую надежду — она снова перестанет спать. Потеряет тот хрупкий покой, который, может быть, только-только начала обретать. Мое молчание для нее — как холодный душ, как стена. Пусть лучше думает, что я забыл, что я остыл, чем будет каждую секунду умирать от страха за меня.

Недавно она написала. Короткое такое сообщение. Рассказала, что за ней ухаживает парень. Пытается стать её другом, что у него даже имя как у меня. Что я испытал? Меня будто из танкового орудия в упор расстреляли.

Мы штурмуем подвал, кругом дым, треск, а Джигит вылезает из бреши с этой банкой и кричит: «Братва! Огурчики! Домашние! Хрустят!». После мы эту банку и приговорили.

Недавно его накрыло взрывной волной — контузило так, что он день не разговаривал. А когда заговорил — начал вещать исключительно стихами Пушкина. Врачи в медбате плакали от умиления. Сейчас здоровье в норме, усы сгорели, отращивает заново, ждем от него свежей зелени к обеду.

Внизу, на кортах - Чип, Дэнчик. Смотри на этого пацана. Ему двадцать один год. Взгляд хитрый, как у лиса, на голове — каска набекрень. Это наш разведчик-связист.

Чип умеет проползти там, где не пролезет даже змея. У него абсолютный слух и фантастическая дерзость. Как-то раз он перехватил частоту противника и полчаса давал им «указания» от имени их же штаба. В итоге они час возили свои боеприпасы по кругу, пока у них солярка не кончилась! Когда они поняли, кто с ними говорил, в эфир полетели такие матюки, что у нашего «Скрипача» завяли уши. А Чип просто послал им в эфир звук поцелуя. Отгреб три дня назад легкое ранение в мягкое место — сел не туда при эвакуации. Теперь в госпитале шутит, что у него там появится «второе дыхание». Медсестры в нем души не чают, обложили его апельсинами, но он уже рвется назад: говорит, без него мы тут всю связь растеряем.

Ну, и я, камеру держу. Смотри, моя морда едва влезла в кадр слева. Взъерошенный, зубы белые на фоне копоти, в глазах — сумасшедший азарт.

Нас было пятеро в том аду, и мы знали: пока мы улыбаемся, пока умеем хохотать над собственной бедой, пока Джигит бережет свои огурцы, а Скрипач играет Вивальди на пулемете — нас не сломать. Ничем. Ни калибрами, ни беспилотниками, ни холодом.

Потому что с такими пацанами не просто выживают. С такими пацанами сворачивают горы, делают невозможное и обязательно возвращаются домой с Победой.

Ну всё, хватит чувствительности. Наливайте кружку чая или кофы, доброе утро, страна!

❤️ятеро на снимке. Пятеро бешеных, немытых, улыбающихся дураков на фоне раздолбанного пикапа. Мы здесь выглядим так, будто выиграли в лотерею миллион рублей, хотя за пять минут до этого кадра по нам прилетел полный пакет «Града».

Давайте я расскажу вам про каждого... Крайний справа - Скрипач. Посмотри на этого интеллигента с пальцами пианиста и синяком под левым глазом. До СВО Тёма окончил консерваторию по классу скрипки. Ну какой из него штурмовик? Первый месяц мы дрожали, как бы он себе пальцы не отморозил. А потом случился наш первый плотный бой в промке.

Когда нас зажали в ангаре, Тёма прижал к груди пулемет ПКМ, вздохнул и… начал напевать «Времена года» Вивальди. Под этот чертов «Шторм» Вивальди он высадил три ленты с такой филигранной точностью, что вражеская снайперская пара просто зажмурилась и сбежала. С тех пор его ПКМ мы называем «Страдивари». Месяц назад его чиркнуло осколком по касательной — прямо по ремню. Так он в госпитале умудрился из капельницы и штатной проволоки сделать подобие гитары и устроил врачам концерт. Сейчас уже вернулся, сидит в соседнем блиндаже и учит местного бродячего кота командам на итальянском языке.

Рядом с ним - Кулибин. Видишь этого мужика с рожей, измазанной сажей, и гаечным ключом на тридцать два в руках? Это Валера, бывший автомеханик из Тюмени. Человек, который может из старой стиральной машины, квадрокоптера и куска водопроводной трубы собрать комплекс ПВО.

Однажды у нас встал наш «Уазик» — движок накрылся прямо на открытке. Мины рвутся, накроют через пару минут. Так Кулибин залез под капот, достал из кармана банановую кожуру (где он её взял?!), какую-то синюю изоленту и жвачку «Турбо». Через сорок секунд машина чихнула, взревела и поперла так, будто в неё заправили ракетное топливо. Его пытались отправить в тыл на повышение — конструировать дроны. Он послушал генерала, почесал затылок и сказал: «Товарищ командир, без моих пацанов у меня канифоль не плавится». Вернулся. Вчера притащил в отряд трофейный «Мавик», который перепрошил так, что тот теперь умеет приносить нам из соседней деревни горячие пирожки, но это не точно.

Вот этот красавец с пышными усами, который на фото держит в руках не автомат, а… трехлитровую банку с маринованными огурцами - Джигит.

Джигит — это наше ходячее аномальное везение. Если Джигит идет за водой, он обязательно найдет не только воду, но и забытый кем-то ящик сгущенки, брошенный квадроцикл и домашний сыр. В самый адовый обстрел, когда земля уходит из-под ног, Джигит достает из кармана засаленный фантик, находит сухую травинку и начинает спокойно заваривать чай на сухом горючем.

С этой банкой огурцов на фото — вообще комедия.