❤️омандир снова положил передо мной этот лист. Третий раз за полгода. Простая бумага, стандартная шапка: «Прошу предоставить очередной отпуск…».

— Напиши, — говорит он тихо, глядя не в глаза, а куда-то мимо, в сырую стену блиндажа. — Две недели, братуха. Выспишься на белых простынях, помыться человеком сможешь. Два года уже тут, ты же сгоришь.

Я посмотрел на эту бумагу, на шариковую ручку с погрызенным колпачком, и качнул головой. Положил ручку обратно.

— Не поеду. Некуда мне.

Он вздохнул, махнул рукой и вышел, оставив меня наедине с сизым табачным дымом и треском догорающей буржуйки.

А ведь он прав — вроде бы надо. Человек не железо, он устает. За два года земля врастает под ногти так, что её уже никакой мочалкой не отскрести, а грохот арты становится единственной привычной тишиной. Но куда мне ехать? Родных нет давно, разъехались все, да и возвращаться в пустую квартиру — только с ума сходить в тишине.

Но есть другая причина. Моя самая большая, самая острая рана. И мой самый теплый, самый большой секрет.

Мы познакомились за два года до того, как я ушел на фронт. Это было лучшее время в моей жизни, честное слово. Знаешь, когда дышишь с человеком в один такт, когда понимаешь по полувздоху. Она была моим небом.

А потом пришла повестка. И когда она приехала меня проводить за несколько тысяч километров — заплаканная, маленькая, прижимающаяся к моей жесткой куртке на вокзале — я посмотрел в её огромные глаза и сказал:

— Не жди меня. Пожалуйста. Не мучайся, живи дальше.

Мне казалось, я делаю как лучше. Думал, что благородный, спасаю её от ожидания, от этих страшных звонков, от неизвестности. Хотел, чтобы она не страдала, не хоронила свою молодость у телефона. А получилось… получилось, что я просто ударил её под дых этим своим «не жди».

Она очень мучилась. Я знаю это. Общие знакомые рассказывали, как она почернела от горя. А потом она сделала то, чего я вообще не ожидал — собрала вещи и переехала в мой город. Туда, где я вырос. Зачем? Наверное, чтобы просто быть ближе ко мне. Чтобы ходить по тем улицам, о которых я ей рассказывал, смотреть на те же старые тополя, дышать тем же воздухом.

Она пишет мне. Целый год каждый день, сейчас чуть реже. Наш чат в телефоне — это мой личный храм, куда я захожу только ночью, когда стихает обстрел. Я смотрю на её сообщения, а пальцы над экраном дрожат. И я… не отвечаю.

Стискиваю зубы до хруста, закрываю лицо грязными ладонями и молчу. Боюсь. Боюсь, что если отвечу хоть слово, если дам ей хоть малейшую надежду — она снова перестанет спать. Потеряет тот хрупкий покой, который, может быть, только-только начала обретать. Мое молчание для нее — как холодный душ, как стена. Пусть лучше думает, что я забыл, что я остыл, чем будет каждую секунду умирать от страха за меня.

Недавно она написала. Короткое такое сообщение. Рассказала, что за ней ухаживает парень. Пытается стать её другом, что у него даже имя как у меня. Что я испытал? Меня будто из танкового орудия в упор расстреляли.