❤️ажмурься. Не бойся, просто зажмурься и вдохни.

Чувствуешь? Это не просто сухой летний воздух. Это Попасная. Она не пахнет порохом или соляркой, как пишут в умных книжках. Попасная пахнет перемолотым в муку красным кирпичом, горелой рубероидной крышей, гниющим салом из разбитых погребов и металлическим, сладко-соленым вкусом запекшейся крови, которая пропитала здесь каждый сантиметр земли. Этот запах не вымывается из ноздрей. Он останется с тобой навечно, даже когда ты будешь пить горячий чай у себя на кухне за тысячи километров отсюда.

Слушай. Слушай, как шуршит эта красная пыль под берцами.

Май двадцать второго. Солнце жарит так, будто хочет дожечь то, что еще не дожгла артиллерия. Мы прогрызали Попасную зубами. Метр за метром, частный сектор, кирпичные домики, вьюнки на заборе, а за забором — ад. Мы спали на крошеном бетоне, пили воду из пробитых радиаторов и на ощупь учили анатомию человеческого горя.

Но самое страшное было не в том, как рвались «Грады» или как выла мина-восьмидесятка. Самое страшное началось тогда, когда мы зашли в многоэтажки около железнодорожной станции.

Мы шли четверкой. Я — первый, с щитом, за мной «Тихий», «Белый» и «Малёк». Качественная, сухая штурмовая работа: граната в проем, очередь по углам, шаг, досмотр. Воздух в подъезде висел плотный, хоть ножом режь. В нем плавали сизые хлопья ваты из разорванных фуфаек и белая штукатурка.

И вдруг — звук. Не взрыв, не выстрел. Навзрыд. Густой, сдавленный хрип из подвала.

— Хлопці… ну будь ласка… заберіть… я ж свій…

Мы замерли. «Тихий» сделал знак рукой: заходим тихо. Мы просочились в проем разбитой двери. В полутьме подвала, среди битых банок с соленьями и вывернутых матрасов, лежал укроп. Молодой совсем, лет двадцати, в пропитанном черным пикселе. Нога вывернута под немыслимым углом, артерия перебита, жгут «эсмарховский» перетянут криво, прямо поверх грязи.

Он лежал в луже собственной темно-бордовой юшки и скулил, как избитый щеня. А над ним стояли двое его же. В такой же форме, с такими же желтыми скотчами на рукавах. Один — постарше, с искривленным от злости, перекошенным лицом, держал рацию у уха. Из динамика пробивался треск: «Отходить! Живо! Восемьдесят вторые накрывают сектор! Отходить!»

Раненый потянулся к старшему, зацепился замазанными в грязи пальцами за штанину:

— Друже… не кидайте… я встану… я зможу…

Знаешь, что сделал старший? Я видел это своими глазами, через щель в щите. В пяти метрах.

Он не стал его поднимать. Он даже не посмотрел ему в глаза. Он просто поморщился, как будто наступил в нечистоты, снял со взвода свой АК-74, приставил ствол к затылку этого пацана и нажал на спуск.

Та-та.

Два коротких. Вспышка осветила подвал. Мозги и кровь брызнули на стену, на банки с огурцами. Пацан дернулся, обмяк, и его пальцы медленно разжались, выпустив грязную штанину «друга».

Они добили своего, чтобы не тащить «трехсотого». Чтобы не замедлять отход. Чистая, сухая математика выживания, в которой человеческая жизнь их собственного побратима стоила меньше, чем патрон 5.45.

Но это было только начало. Это был лишь первый круг того ада, который они вымостили вокруг себя.