Я сидел в темноте блиндажа, слушал, как шуршат мыши под нарами, и мне хотелось выть. Хотелось сорваться, подписать этот чертов отпуск, прилететь, упасть перед ней на колени прямо на вокзале…

Но я не ответил. Снова промолчал.

Она — мой самый теплый секрет. Знаешь, здесь, когда ложишься на сырую землю под бушлат, когда мороз пробирает до костей, я закрываю глаза и представляю её. Вот она идет по моей старой улице. Мимо гастронома, мимо качелей во дворе, где я мелким штаны протирал. На ней то пальто, теплое, с пушистым воротником. Она идет, а под ее ногами шуршат листья. И мне от этой картины становится так тепло, словно меня укутали самым мягким одеялом. Она хранит мой город. Она хранит мою память.

Если я сейчас поеду в отпуск — я всё разрушу. Я не смогу пройти мимо неё. Я приду к её дому, я увижу её с этим другим… или, хуже того, одну. И всё начнется заново. Эта боль, эти слезы, эти проводы, которые разорвут нам души еще раз.

Да и пацанов я оставить не могу.

Тут есть практический страх, сухой и колючий, как колючая проволока. Наш полк — это единый организм. Ты уедешь на две недели, а штабные шестеренки прокрутятся, и вернешься ты уже не сюда. Тебя переведут в другой батальон, к чужим людям. А здесь останутся твои. Те, с кем ты делил последний глоток теплой воды из пластиковой полторашки.

Но главное даже не в переводе.

Я просто не смогу там жить, зная, что они здесь. Мои братья — Санька, Гриша, Нос. Мы ведь срослись за эти два года.

Представь: буду я сидеть в чистом кафе, пить кофе, а в это время на позиции полетят «карандаши» или птички начнут сыпать с неба. А меня нет рядом. Мой автомат не стреляет. Мое плечо не держит носилки с раненым. Я буду спать на белой простыне, а в это время Саньку будут бинтовать в грязном окопе?

Я с ума сойду от этой вины. Она меня заживо сожрет, быстрее любого осколка. Если суждено погибнуть — то только с ними, плечом к плечу. А если суждено выжить — то тоже вместе.

Мое место сейчас здесь. Не потому, что я герой. Какой из меня герой… Мне страшно, мне хочется уткнуться в ее теплые ладони и забыть весь этот кошмар. Но дом — это там, где ты нужен больше всего на свете. Сейчас я нужен здесь, на этом бруствере, рядом со своими чумазыми, уставшими братьями.

Я вышел из блиндажа. Ночь была темно-синей, густой, пахло полынью и близким дождем. На небе ярко горели холодные звезды. Те самые, на которые, может быть, прямо сейчас смотрит она из окна своей старой квартиры.

Где-то далеко-далеко гупнул тяжелый выход. Я прислушался, выждал паузу, поправил лямку автомата и вернулся к печке.

Взял со стола листок бумаги, который оставил ротный. Сложил его аккуратно вчетверо и бросил в приоткрытую дверцу буржуйки.

Бумага вспыхнула мгновенно, осветив на секунду ровным золотым светом угрюмые, родные лица спящих пацанов.

Я дома. Я остаюсь. А мой секрет… мой секрет пусть просто ходит по моим улицам и живет за нас обоих.

*где-то на Запорожском