ЧАСТЬ II.

Ржавый рос не по дням, а по обстрелам. Через две недели он уже не был тем забитым комком. Он превратился в поджарого, нескладного подростка с огромными, умными янтарными глазами. Эти глаза... в них не было собачьей глупости. В них была какая-то древняя, всепрощающая тоска человека, который знает, когда умрет, но ни о чем не жалеет.

Он научился воевать быстрее нас.

На передке тишина — это обман. Тишина значит, что сталь уже летит, просто ты ее еще не слышишь. А Ржавый слышал.

Его уши, вечно грязные, иссеченные колючкой, работали лучше любой станции РЭБ. Бывало, сидим, курим. Шаман травит какой-то пошлый анекдот, парни смеются — сухими, мертвыми голосами. Вдруг Ржавый замирает. Лапа зависает в воздухе.

Весь его хребет натягивается, как гитарная струна, а шерсть на загривке встает дыбом. Он издает один-единственный звук — глухой, утробный хрип, похожий на кашель курильщика.

— Воздух! — орет Шаман.

Мы падали в грязь, вдавливались в бревна наката, закрывали головы руками еще до того, как в небе раздавался характерный, свистящий звук 120-миллиметровой мины. Взрыв! Земля вставала дыбом, нас засыпало щепками и глиной, а Ржавый уже лежал под нарами, прижавшись к моим берцам, и мелко, беззвучно дрожал. Но стоило обстрелу стихнуть, он вылезал первым. Отрехивался, подходил к каждому и тыкался мокрым носом в лицо.

«Живой? Живой. И этот живой. Работаем дальше».

Он стал нашей душой. Единственным чистым местом во всей этой проклятой, изрезанной траншеями лесополосе. Мы делили с ним последний сухпай. Шаман, этот двухметровый угрюмый контрактник, который до этого разговаривал только матом, по ночам шил ему попону из старого бушлата, чтобы малец не мерз на сырой земле.

— Слышь, Ржавый, — шептал Шаман в темноту блиндажа, перебирая пальцами его жесткую шерсть. — Ты, главное, держись нас. Мы вывезем. Домой приедем — я тебе такую конуру отстрою, с подогревом, сука. Будешь мясо килограммами жрать. Понял?

Ржавый тихонько вздыхал и клал морду ему на колено. Он всё понимал.