Словами Жванецкого

🎭 Словами Жванецкого: Перекличка

Сижу. Читаю. Сентябрь. Выборы.

Мы ведь давно привыкли. Ко всему. Но они всё равно умудряются удивить.

Двадцать семь миллиардов. Из них четыре — на информирование. Четыре миллиарда, ребята, чтобы объяснить нам, куда идти. Хотя дорогу мы и без миллиардов знали.

В резервный фонд залезли. На зелёнку в поликлинике денег нет. На асфальт до поликлиники — нет. А на то, чтобы мы дошли до урны — нашлись. За четыре миллиарда к каждому мог подойти мэр, обнять, поплакать вместе и лично проводить. Но решили просто: осво... Проинформируем.

Главная по выборам сказала прямо: ситуация экстремальная. Подготовили генераторы. Резервные помещения. Потренировались с МЧС.

Раньше как было? Музыка из репродуктора. Пирожки с капустой. Кабинка. Теперь — спецоперация по выживанию на избирательном участке.

Связь, говорят, могут отключить. Не ропщите. На одной чаше весов — интернет. На другой — спасённые жизни. Выбирайте.

Я стою. Держу бумажку. Думаю: если я сейчас погоду посмотрю — кто-то умрёт? Кладу телефон обратно в карман. Пусть живут.

Зато прозрачность. Абсолютная. Сорок три тысячи камер смотрят на нас — как на подозреваемых. А трансляция — на закрытый служебный портал. Для своих. Раньше кабинка была закрыта, а страна открыта. Теперь мы голосуем на виду, под объективом. А кто на нас оттуда смотрит — тайна. Государственная. Прозрачность с односторонним движением.

А чтобы не было сюрпризов — поляну пропололи.

Испугались фрукта. Целую партию сняли — потому что называлась «Яблоко». Она тридцать лет лежала на столе, никем не надкушенная. Для натюрморта лежала. Но система так затряслась, что убрала даже натюрморт.

В Саратове испугались человека. За чужой портрет испугались. За портрет того, кого уже нет на свете.

Мёртвый, стало быть, опаснее живого. Живого можно посадить. Уволить. Запугать. А мёртвый — он неуязвим. Он смотрит с портрета и молчит. А молчание у нас сейчас — самое подозрительное.

В столице тем временем — блокчейн. Терминалы. Утром зависли. Хакеры, говорят. Всю ночь атаковали. Школьный спортзал. Пахнет хлоркой и столовским компотом. А внутри — кибероборона. Матрица бьётся с мировым злом. На фоне облупленной шведской стенки.

Цифры чудесные. Ногами дошли тридцать процентов. Электронно — почти восемьдесят.
Самые активные в стране — те, кто заранее согласился никуда не ходить.

Смотрю на всё это и понимаю простую вещь.

Цены — в космосе. Бензина — нет. В бюджете — дыра размером с область.
А в бюллетене — те же фамилии, что и десять лет назад.

Живём всё хуже — они нам врут что лучше.
Но мы идём — и всё равно ставим галочку за них.

Мы как та жена алкоголика. Он из дома всё вынес, кулаком по столу стукнул, а она вздыхает: «Зато свой. Зато стабильно. Чужой бы вообще убил».

Мы не сошли с ума, ребята. И нас не держат за идиотов.
Мы просто так боимся, что будет хуже, что послушно голосуем за то, чтобы хуже наступило.
Но строго по расписанию.

Я стою у урны.

Генератор гудит. Терминалы отбивают атаки. Камера пишет это на секретный сервер.

Кого выбирать — за нас решили. Кто мог возразить — того стёрли.
Остались только мы. И щель в ящике.

И вдруг я понимаю, зачем мы здесь.

Это не выборы, ребята.
Это перекличка.

В тюрьме ведь тоже по утрам строят на плацу. Не для того, чтобы зэки выбрали себе нового начальника.
А чтобы посмотреть.
Все ли вышли из барака.
Все ли стоят ровно.
Руки по швам. Глаза в землю.
Кто поднял глаза — тот кандидат в карцер.
Кто опустил — тот молодец. Тот проголосовал.

Я опускаю бюллетень.

Тихо. Бесшумно.

Всё на месте. Я стою ровно.

Можно выключать генератор.
Можно выключать интернет.
Можно всё.

Нас больше нет.

🎭 В небесной приёмной. Смеяться больно, кричать страшно.

Приёмная. Облака вместо линолеума — затёртые до серости.

Вечная очередь. По привычке.

Табличка: «Приём по вопросам Родины (той, что с большой буквы)».

Владимир Вольфович расхаживает. Пиджак нараспашку — полы хлопают, как форточка на сквозняке.

— Я предупреждал! Умолял! Слюной брызгал тридцать лет!

А слушали — вполуха. Как радио на кухне при чистке картошки.

Я сижу. Трогаю портфель. Там уже давно ничего нет. Как и в бюджете.

— Доллар под сотню! — гремит он.

Я такие цифры только на тонометре видел. И то пугался.

— Это не доллар вырос, — отвечаю. — Это мы усохли.

Как Яблоко.

— Бензин! Заводы горят по графику. Очереди на заправках — как в Мавзолей!

— Знакомо.

Только в Мавзолей мы стояли за прошлым.

А теперь стоят за тем, чтобы просто уехать.

Это трагичнее.

Из динамика — голос. Скучный. Каким чиновник объявляет отпуск себе, а карантин — остальным:

— Ожидайте. Идёт подсчёт.

— Начальство новые регионы считает! А население — копейки!

— И у обоих дебет с кредитом не сходится, — вздыхаю я. — Только мы худеем.

А они пухнут.

Равномерно. Что чиновник. Что отчёт о его достижениях.

Вольфович замирает. Оглядывается — будто и здесь подслушивают.

— Знаешь, чего они там сейчас испугались до икоты?

— Дронов? Дефолта? Того, что китайцы выучат русский... и прочитают контракт?

— Партии.... Яблока...

Снимаю очки. Протираю. Думаю — ослышался.

— Того самого? Которое фрукт?

— Да! В девяносто третьем из танков по парламенту лупили! А сейчас мобилизовали юстицию. Верховный суд.

Против компота.

Сняли с выборов.

Целую корзину.

— Это что же получается, — говорю. — Теперь в отделе фруктов будут дежурить?

Бабушка с антоновкой — лидер оппозиции.

Семья с повидлом — подпольная ячейка.

У них институт, наверное, сидит и высчитывает, сколько витаминов в экстремизме.

— Сначала боялись Запада. Глобально. Потом — санкций. Мельче, но терпимо.

А теперь — вялого фрукта. Который тридцать три года лежал на прилавке. Никому не нужен. Даже не подгнил.

Единственное учреждение в стране, не менявшее состав тридцать три года.

И всё равно всех пережило.

— Заяц боится собственной тени!

— Беда в том, что у зайца тень хотя бы отбрасывается.

А там уже и света нет.

Только лампочки в кабинетах. И то не все горят. Экономят.

Голос из динамика:

— Продовольственная безопасность Родины (той, что с большой буквы) обеспечена.

— А хлеб? — спрашивает Вольфович в пустоту.

Я молчу. Потом отвечаю. Медленно. Каждое слово — как гвоздь.

— Хлеб... оставят. Пока.

Хлеб — скрепа.

Но если он вдруг окажется... Хлеб за мир...

Запретят и хлеб.

Найдут статью. Он ведь может оказаться и иностранным агентом.

— А зрелища?

— Зрелища теперь вместо хлеба.

Их жрут. Ими давятся. От них тошнит.

Но просят добавки.

Потому что на голодный желудок страшно оставаться наедине с мыслями.

А мысль тоже проходит по реестру нежелательных.

Вольфович садится. Тяжело. Смотрит вниз, сквозь облака.

— Слушай... а мы там вообще нужны были? Со всеми нашими криками.

И шутками.

Что пока один кричал, а другой шутил — они хотя бы плакали от смеха.

А теперь просто плачут.

— Нужны. Очень нужны.

— Зачем?

— Мы были обезболивающим.

Ты орал — казалось, что кто-то наверху злится за них.

Я шутил — казалось, что кто-то внизу всё понимает вместе с ними.

Дешёвое лекарство. Отечественное.

Работало не хуже импортного.

Голос из динамика. Скучающий:

— Препарат снят с производства. Запрещён к ввозу.

Киваю на динамик.

— Вот видишь.

Теперь режут по живому. Без наркоза.

Зато отчёт образцовый.

Кровь не капает.

Только цифры растут.

Они смотрят на пустую тумбочку.

И не понимают.

Почему так больно смеяться...

И так страшно кричать.

Пауза.

Длинная.

Такая, какая бывает, когда всё уже сказано.

А вокруг — тишина.

Только слышно, как Яблоки падают.

И те — запрещённые.

🎭 Словами Жванецкого. Всенародная поддержка

Мы их боимся.

Это понятно. Это нормально. Слово нынче в цене — инфляция его не тронула.

Сказал дома — развод.
Сказал на работе — увольнение.
Написал в интернете — уехал далеко. Надолго. В спецодежде.

Поэтому сидим. Дышим носом. Выживаем.

Но есть и смешное.

Они нас боятся больше.
Казалось бы — почему? Нас же нет. Все «за». Лес рук. Единый порыв.
А запретов всё больше. И законы пекут по ночам.

Зачем, если любовь всенародная?

Они знают: любви нет. Есть крепкая память.
У нас в стране наступила редкая гармония. Звенящая.
Мы до одури боимся — заберут. Они до икоты боятся, что мы перестанем бояться.

Звонок. Трубка. Голос:

— Вы курс поддерживаете?

Девяносто пять из ста аккуратно кладут трубку на рычаг. Двумя пальчиками. Затем мыть руки.

Пятеро орут в аппарат:

— Целиком! Полностью! Двумя руками! Только фамилию не пишите! Умоляю!

Это не патриотизм. Это цвет среды.
Среда серая — и мы не отсвечиваем. Мы символ на окно клеим не от сердца. Чтоб стекло не разбили.

Наверху своя атмосфера. Мэр врёт губернатору. Губернатор — в столицу. На бумаге мы в раю. Только тапочки не выдали.

Система летит. Двигатели дымят .Пилоту приборы на лобовом стекле фломастером нарисовали. Он смотрит и радуется. А мы боимся.

Мы им врём, что любим—они нам врут, что верят.

Телевизор круглосуточно показывает нас, которых нет, в стране, где мы никогда не были.

И тут мы придумали себе позу. Красивую. Самую красивую из всех.
«Я выше этого. На выборы не пойду. Мой диван — моя крепость».
Им это и надо. Им наша явка не нужна. Им своя нужна.

Из ста человек привезли тридцать. А мы с вами остались лежать. Гордые.

В итоге из тридцати пришедших — тридцать «за». Сто процентов.
Честно?
Честно. По бумагам — комар носа не подточит.
Мы своими руками сделали их подавляющим большинством. Не участвуя.

Мы думаем, наш диван — окоп сопротивления.

А диван — это касса. Где мы молча оплачиваем им банкет. Без чека. Без сдачи.

Вот и весь наш обман.

Мы лежим на диване. Руки сложили. Глаза закрыли. Молчим.
Гордый протест.
Нам так кажется.
Со стороны — панихида.

Мы долго притворялись мертвыми. Нас долго не трогали.
Они поверили.
И понесли.

Однажды мы проснемся от холода.
Пошарим рукой — пледа нет. Обоев нет. Потолка нет.
Вместо дивана — глина. Вместо неба — гул. Окоп. Настоящий. С грязью.

Мы вскочим:
— Позвольте! Я не согласен! Я же был против! Я не расписывался!

Никто не расписывался.
Мы оставили пустую графу — они поставили штамп.

«Годен»

🌐 Что произошло:
Экс-президент Южной Кореи Юн Сок Ёль получил два года лишения свободы за нарушение закона о финансировании избирательной кампании — суд установил, что в 2022 году в его пользу провели бесплатные соцопросы на 190 тысяч долларов. Это лишь одно из восьми дел против него.

🎭 Словами Жванецкого:

Два года. За опросы. На сто девяносто тысяч долларов.

Только одно дело. Из восьми.

Сто девяносто тысяч, ребята. У нас на эти деньги приличный забор вокруг резиденции не спроектируешь. Бюджет на скрепки в одном департаменте. За это — сажать? Это даже кражей стыдно назвать. Недоразумение в буфете.

Представляю, как эту новость смотрят здесь. Не в Сеуле. В определённом кабинете.

Смотрит один человек.

Переводит взгляд с корейского бюджета на свои часы. Часы стоят как три избирательные кампании в Сеуле. С банкетом.

Смотрит. Не понимает.

Они там что, нищие? Из-за чего шум?

Молчит. Долго.

Думает не про Корею. Про себя.

Президент ушёл. Прошло время. Суд. Считают. Копейку к копейке.

А у нас если начнут считать — с чего начинать? С опросов? Или сразу к цифрам покрупнее?

Вот и вся разница между уходом и неуходом. Уйти — это не про власть. Это про то, что потом.

А потом приходят люди. Скучные. С калькуляторами. И вычитают из твоей жизни всё, что ты считал исторической миссией. Вплоть до служебного бензина.

У нас ведь как думают. Уйти — это раскланяться и уехать писать мемуары. Нет, ребята. Уйти — это добровольно сдать ключи от сейфа. Где лежит всё то, за что там дают пожизненное.

А у нас — орден «За заслуги».

Поэтому человек смотрит новость про Корею.

И делает единственно правильный вывод.

Не уходить.

Никогда.

Уйти — это не свобода.

Уйти — это открыть дверь ревизору.

🌐 Что произошло:
Владимир Соловьёв обратился к «российской элите» с требованием определиться, с кем они, назвав часть её «продажными, жалкими, ничтожными тварями».

🎭 Словами Жванецкого:

«Определитесь, с кем вы».

Так.

А зачем определяться, если уже сказали, кто ты. Продажный. Жалкий. Ничтожный. Диагноз поставлен. Можно расписаться и идти домой.

Элита слушает. Молчит.

Элита — деликатная штука. Годами собирали. По кабинетам. По тендерам. По правильным баням. И вот с экрана — между рекламой и прогнозом погоды — сообщают: ты, возможно, тварь.

Возможно.

Сам разберись, какая.

Но самое интересное — а призывает-то кто.

Человек - флюгер. Был за свободу прессы. Стал против. Был за дружбу со всеми, у кого вилла на тёплом озере. Потом — против. И каждый раз — со слезой. С пеной у рта. Редкий дар. Менять точку зрения вместе с курсом рубля. И сохранять при этом выражение лица библейского пророка.

И вот он кричит на элиту.

Громко. На разрыв аорты.

Вы думаете, это от боли за родину?

Нет, ребята.

Он просто просит денег.

Просит профессионально. По-нашему. Не с протянутой рукой — со сжатым кулаком. Нежное принуждение к спонсорству.

Он как бы говорит: «Вы — ничтожные твари. Но за умеренную плату я могу начать сомневаться. За хороший бюджет — обнаружить у вас зачатки патриотизма. А если очень хорошо договоримся — сам за вас определюсь, с кем вы сегодня».

Элита молчит.

Она тоже телевизор смотрит. Считать умеет. Особенно чужие сметы.

Все сидят и ждут, кто первый определится с размером транша.

Потому что если не определиться вовремя по прайсу —

завтра будет уже не патриотическая передача.

Завтра будет аукцион.

На понижение.

🌐 Что произошло:
Советник главы ЦБ Шульгин заявил, что примерно 50% динамики курса рубля центробанк не может объяснить фундаментальными экономическими факторами.

🎭 Словами Жванецкого:

Пятьдесят процентов курса — объяснить не можем.

Не то чтобы скрывают. Нет. Просто не знают.

Вы вдумайтесь, ребята, в глубину момента. Это не про экономику. Это исповедь. Полжизни помню. Полжизни — темнота. Но, кажется, всё это время я был членом правления.

Раньше как было. Костюмы. Галстуки. Умные лица у доски. Нефть туда — рубль сюда. Санкции вбок — рубль вниз. Красиво. Солидно. Нам объясняли так, что мы чувствовали себя дураками, но спали спокойно. Дураками были мы. А они — знали.

А теперь советник говорит: половину понимаем. А половину...

Половина — сама. Без нас. Без фундаментальных факторов. Ей неинтересно.

Летит самолёт. В кабине — приборы, пилоты, фуражки с кокардами. Тянут штурвал на себя — самолёт летит вниз. Толкают от себя — летит боком. И пилот говорит в салон: «Траекторию понимаем процентов на пятьдесят. Шасси, например, выпустили. А почему мы сейчас вверх ногами — науке неизвестно. Необъяснимо фундаментально. Но ситуацию держим под контролем. Своими руками. Теми, что свободны».

Тихо так говорит. Мужественно.

И вот это «можем объяснить, но...» — прелесть же.

Можем, но не скажем? Можем, но стесняемся? Или... можем, но некому — все ушли искать вторую половину курса?

Я представляю совещание. Академики. Закрытая статистика. Графики. Тишина.

И тут один, самый опытный, тихо:

— А может... вторник?

И все облегчённо вздыхают. Пишут отчёт. Кандидатскую. Методические указания по регулированию вторников в третьем квартале. Потому что если не вторник — надо признать, что мы тут вообще ни при чём.

Раньше рубль был непредсказуем для нас. Мы привыкли. Приспособились.

Теперь он непредсказуем для тех, кто его печатает.

Они смотрят на станок. Станок смотрит на них. Оба не понимают, кто кого включил. Пытаются говорить с ним ласково. Приносят ему воду, грамоты, показатели прошлых лет.

Станок не реагирует. Он живёт своей жизнью.

Он, кажется, тоже уходит в суверенитет.

Это уже не управление. Это когда ты заперся изнутри и потерял ключ. И делаешь вид, что тебе просто нравится сидеть в темноте.

Штурвал в руках остался.

Только рулевая колонка кончается сразу под приборной панелью. Ни к чему не ведёт. Просто труба.

Но крутят красиво.

С выражением.

И лица такие серьёзные, будто мы всё ещё куда-то летим.

А не просто очень быстро падаем.

Со штурвалом в обнимку.

🎭 Словами Жванецкого. Впереди планеты всей

Я жил в великой стране. Стабильной.
Нам так говорили по телевизору. Каждый вечер. В девять часов. Голосом, которому хотелось верить — потому что другого голоса не давали.

Запад загнивал. Давно. Основательно. С чувством. А у нас — стабильность.

Стабильность — это когда стабильно заканчивается. Сначала мясо. Потом масло. Потом сахар. Но стабильно. По расписанию.

Дефицит объясняли ажиотажем. Сахар пропал — народ скупил. Мыло пропало — народ. Всегда виноват тот, кто стоит в очереди. Не тот, кто её создал.

Нам говорили: временные трудности. Мясо — временно. Сахар — по талонам, но тоже временно.

Всё временное. Постоянные у нас только те, кто про временное объясняет.

Талон — великая вещь. Он не даёт товар. Он даёт ощущение, что товар где-то существует.

Афганистан назывался интернациональным долгом. Нас позвали. Братский народ просил. Гробы приходили без объяснений. Матерям говорили: герой. Подробности — потом.

Ночью слушали Би-би-си. Государство глушило. Две тысячи глушилок. Мощность небольшого города — чтобы перебить голос одного диктора.

Глушилка была честнее диктора. Диктор говорил: всё спокойно. Глушилка говорила: не всё.

По телевизору — рекорд, надой. За окном — очередь с авоськами. Нас просили не драматизировать. Мы и не драматизировали. Просто стояли.

Джинсы носили тайно. Сверху — пионерский галстук, снизу — Levi's. Функционер утром клеймил Запад с трибуны, вечером смотрел западный фильм на видаке. У себя на даче.

Министерства делили, объединяли, переименовывали. Каждая реформа решала проблему предыдущей реформы. Процесс шёл — а значит, работа велась.

Нам говорили: не надо паниковать. Эта фраза никогда не появляется просто так. Если вам говорят «не паникуйте» — значит, кто-то наверху уже запаниковал.

Улучшение было — вот-вот. Провели съезд, приняли решение. Скоро — это когда? Раньше говорили: к концу пятилетки. Потом просто: будет. «Будет» — это не срок. Это вера.

К концу восьмидесятых страна стала очень разговорчивой. Съезды, пленумы, министры, эксперты. И чем больше говорили — тем сильнее ощущалось, что внизу уже молчит главное. Как трещина в доме: закрасили, повесили портрет, создали комиссию. А трещина идёт. Молча.

Знаете, что я помню лучше всего? Уверенность. Генсек был уверен, что система вечна. Диктор — что ситуация стабильная. Человек в очереди — что достоит. Все уверены — каждый в своём. Все вместе — ни в чём.

А потом однажды утром проснулись — и балет. Ни объявления. Ни прощального слова. Так же тихо, как гасят свет в подъезде, когда последний вышел.

Я иногда смотрю на обои. Те же. Выцветшие. Поверх — новый слой, свежий, яркий. Но если ковырнуть ногтем — под ними старые. Тот же рисунок. Тот же клей. И тот же сквозняк из той же трещины, которую опять закрасили.

Но мы были первыми. Во многом. В космос — первые. В хоккей — сильнейшие. В балете...

А уж в балете, я вам скажу...

В балете мы впереди планеты всей.

🌐 Что произошло:
Госдума приняла закон: все юрлица и ИП обязаны завести электронный почтовый ящик на Госуслугах и платить за него ежемесячно. Туда будут приходить все юридически значимые письма. Не заплатишь — заблокируют. Деньги, около 9,5 млрд рублей в год, получит Почта России.

🎭 Словами Жванецкого:

Мы скинемся. На спасение Почты России.

Не по желанию. По закону.

Я вам скажу прямо: это гениально. Остап Бендер плачет от зависти. Он всю жизнь придумывал комбинации, а тут — государство. Одним росчерком. Девять с половиной миллиардов в год. Из воздуха. Буквально из воздуха, вы сейчас поймёте почему.

Помните старую почту? Окошко. Тётя в окошке. Сургуч. Клей на языке, потому что марка. Хамство — но живое, тёплое, человеческое хамство. Она вас не любила, но хотя бы видела.

Новая почта больше не хамит. Она вас блокирует. Автоматически. Без эмоций. Это, ребята, прогресс. Хамство ушло на аутсорс алгоритму.

Теперь — ящик. Не коробка. Не абонемент. Электронный. То есть — ничего. Воздух. Комбинация нулей на сервере. И вот за этот воздух — платить. Каждый месяц. Аренда пустоты. Раньше платили за квадратные метры. Теперь — за виртуальные килобайты, которые вы даже пощупать не можете.

Предприниматель думает: так это ж прекрасно. Не заплачу — заблокируют. Штрафы туда не дойдут. Мечта, а не наказание.

Вы вдумайтесь, какая наивность.

Штраф всё равно летит. И для закона он уже вручён — государству ваша неоплата не мешает. Оно кинуло письмо в ящик, и с юридической точки зрения дело сделано. Просто ключ от этого ящика — теперь только у вас. И вы сами себе его не даёте. Потому что не заплатили за право открыть дверь, за которой — плохие новости о вас же.

Вот это, ребята, высшая комбинация. Почта теперь не носит письма — она продаёт право их читать.

Раньше письма терялись бесплатно.

Теперь их гарантированно доставят.

Просто откроете вы их уже потом.
С процентами.

🌐 Что произошло:
Спикер Госдумы Володин пожаловался, что СМИ узнали о премиях депутатам на 2 млрд рублей. Деньги — из сэкономленного в бюджете, а сама премия должна «исправить несправедливость», уравняв зарплаты депутатов с министерскими.

🎭 Словами Жванецкого:

Володин расстроился. Не из-за премии. Из-за того, что о ней узнали.

Вы вдумайтесь, ребята. Не в двух миллиардах беда. В том, что журналисты — увидели. Секрет не удержался. А ведь готовили тихо. Аккуратно. Из сэкономленного.

Я как представил депутата — прямо жалко стало. Сидит человек. Кнопку жмёт. Закон принял. А получает — меньше министра. Каждый день эта мысль. Приходишь на работу — мысль. Уходишь — мысль. Спишь — снится зарплатная ведомость, и в ней ты не первый.

Это, я вам скажу, страдание не публичное. Тихое. Внутреннее. Даже благородное.

А сэкономили-то, вы вдумайтесь, два миллиарда. Это как надо было ужиматься? В буфете компот не брали. По лестнице — вместо лифта. Кто-то, наверное, свет в кабинете выключал, когда выходил. Годами копили. По копеечке. По депутату.

И вот накопили. Хотели раздать тихо. Как в семье — деньги под матрасом, никому не показывают. А тут — кто-то в матрас залез. Журналист. Влез в самую интимную минуту бюджетного процесса — в момент получения денег. А это, ребята, процесс стыдливый. Как переодевание. Не для посторонних глаз.

Представляете, да? Ты готовишься. Аккуратно. Формулировку продумываешь — «уравнять несправедливость». А тут — вспышка. Все смотрят.

Разница, принципиальная. Дать — можно. Заметить — нельзя.

Это, в общем, и есть главный закон бюджета.

Экономия существует, чтобы её тратить тихо.

А несправедливость — чтобы устранять её на себе.

В первую очередь.

🌐 Что произошло:
Путин поручил разрешить малому и среднему бизнесу производить бензин на мини-НПЗ. Идею предложил губернатор Забайкалья — сеть мелких заводов сложнее поразить дронами. «Чем шире сеть, тем сложнее нанести ей ущерб», — одобрил Путин.

🎭 Словами Жванецкого:

Нам, наконец, доверили. Делать бензин.

Своими руками. Во дворе. Рядом с гаражом.

Логика простая. Один завод — цель. Заводов триста тысяч — уже не цель, а география. Дрону тоже нужен план. А планы у нас не выполняются. Это все знают.

Так и сказали. Не прямо. Но сказали.

Стратегия называется красиво. Рассредоточенная нефтепереработка. Я перевёл на человеческий. Получилось: гаражи теперь — стратегический объект.

Дрон летит. Умный. Дорогой. Иностранный. Смотрит вниз.

Труба — есть.

Бочка — есть.

Дым — есть.

Это завод или Петрович баню топит? Спутник думает.

Спутник у них дорогой, а разница у нас небольшая. Между мини-НПЗ и деревенским туалетом. И там труба, и там дым, и там тоже, в общем, всё горит, если что.

Дрон улетел разбираться. Пока разбирается — Петрович работает.

У него в сарае два бака. Один — бензин, девяносто пятый. Другой — первач, тоже по градусам крепкий.

Если перепутал - машина не поедет. Петрович — тоже.

Государство довольно: сеть работает. Мощность — по нулям, но сеть — есть. Прилетать некуда. Гордиться чем — тоже.

Дальше уже по накатанной. Раз нам можно бензин — почему не рубль? Свой станок, свой курс, соседский обмен. Раз можно самогон — то это, собственно, всегда было можно, просто теперь — легально. И патриотично.

Государственное дело теперь — в каждом сарае.

Чем шире сеть, тем сложнее нанести ей ущерб, сказал один человек.

Мы услышали.

И расширяем. Своими силами.

🎭 Словами Жванецкого. Не охать-ахать

Я живу в стране, где бензина нет. Но есть горячая линия, куда можно позвонить и пожаловаться, что бензина нет.

Позвонить — можно. Заправиться — нет. Это уже уровень цивилизации.

Звонишь. Голос приятный, государственный.

— Ваш звонок очень важен для нас.

Я рад. Бензина нет — но звонок важен.

Потом автоответчик, голосом Новака:

— Ситуация стабильная.

Стабильная — это когда стабильно нет. Вчера не было. Сегодня не было. Завтра — обещают, что снова не будет.

А Матвиенко говорит: не надо охать-ахать.

Охать-ахать — это когда человек четвёртый час стоит на заправке и хочет это озвучить. Голосом. Гласными. Согласные он уже все произнёс.

Ей — не надо. Ей надо «вместе искать решение».

Она — с микрофоном. Я — с пистолетом. Заправочным. Без давления.

Она ищет решение. Я ищу АИ-95. У каждого свой участок фронта.

Ситуация, говорит, будет исправлена. Когда — не сказано.

Раньше говорили: «в кратчайшие сроки». Теперь просто: «будет». Как «будет свет». «Будет колбаса». Мы люди верующие.

А параллельно выясняется: ситуацию эту «создают». Не мы. Не они. Кто-то.

Дефицит есть — виноватого нет. Виноватый снаружи. А внутри — только тот, кто «не понимает момента».

Заливай только то, что нужно, — попросил губернатор. Половину бака. Как половину правды.

Мэр Калуги добавил: канистра — «бестолковое занятие».

Канистра теперь предмет политический. Идёт человек с канистрой — с виду дачник, а по сути раскачивает рынок. Пятилитровую угрозу несёт. С крышкой.

Гражданин не должен запасаться. Он должен верить. Но машина на вере не едет. Дёргается. Глохнет.

Потом выяснилось: бензин есть. Просто мы его неправильно хотим. Мы создали ажиотаж.

Заправка работает прекрасно — пока никто не заправляется.

Эксперт объяснил ещё глубже: виноваты туристы. Едут в Анапу на машинах, потому что самолёты не летают.

Самолёты не летают — потому что война. Люди едут на машинах — потому что самолёты не летают. Бензина нет — потому что люди едут.

Круг замкнулся. Виноватый найден. Турист. В шлёпанцах.

Чиновник никогда не скажет: бензина нет. Он скажет: формируется новая логистика.

Стоишь в очереди и чувствуешь себя частью исторического процесса. А бак — пустой.

Росстат статистику цен перестал публиковать. Чтобы не драматизировали.

Скоро и колонки уберут. Будем заправляться по памяти. Подходишь к пустырю, стоишь, вспоминаешь — и дальше пешком.

Чиновник смотрит сверху. Как врач на градусник:

— Тридцать девять. Но без паники.

Не критично. Пока не твоя температура.

Раньше не было хлеба — временные трудности. Теперь нет бензина — тоже временные.

У нас всё временное. Кроме тех, кто это объясняет. Они — постоянные.

Стоит заправка. Светится. Кофе есть. Бензина нет.

Это уже не заправка. Это кафе "Воспоминания о топливе".

Табличка: «Топливо закончилось. Приносим извинения».

Извинения есть. Топлива нет. Обмен неравноценный. Но вежливо.

И знаете, что смешно?

Они правы. Мы паникуем.

Только не потому, что бензина нет.

А потому, что нам сорок лет объясняют: не паникуйте.

А мы-то знаем: если говорят «не паникуйте» — пора доставать канистры.

И желательно — побольше.

🎼 Баллада о сверхдержаве

Я родился в стране, где штампуют героев,
Где отцы выживали под чьим-то кнутом.
Нас, покорных и нищих, качало как море,
Только море то пахло не солью — стыдом.

Мы рвались к небесам — выше крыш, дальше Бога,
Мы сгорали дотла — не за грош, не на спор.
А сегодня стою у кривого порога
И читаю указ — как немой приговор.

Я не враг тебе, мать, я — твой вдавленный крестик,
Я — вина без суда, приговор без вины.
Ты меня не рожала под марш и оркестры —
Ты рожала меня под раскаты войны.

Я кричу: «Где мой дом?!» — Говорят мне: «На месте».
А на месте — фанера да ржавый забор.
«Где отец мой лежит?» — Под жестянкой он, вместе
С номерком на груди, как убитый майор.

Я хрипел — не докличешься, время глухое!
Я замолк — и молчанье взобралось на трон.
Я любил эту землю до нервного сбоя,
А она отшвырнула меня, как патрон.

Сверхдержава моя, ты была не игрушкой:
Вместо крови вливала мне в вены приказ.
Ты меня приучила к цепи и прослушке,
Ты учила не выть — и я выл про запас.

А сегодня смотрю — и не вижу я флага,
Только рваный кумач на промёрзших костях.
И душа моя воет, как за будкой дворняга,
Только хода ей нет — ни в своих, ни в гостях.

Я не плачу — я спел бы, да лопнули струны!
Я не верю — я верил бы, если б я мог.
Только чую нутром, сквозь года и буруны:
Эту землю нельзя им отдать под залог.

Ты прости меня, мать, что я стал не плакатом,
Что я — порванный нерв, а не бравый ответ.
Что тебя я любил не парадно, не свято,
А до сжатых зубов, до скончания лет.

А сегодня — молчок. Ни оркестра, ни горна.
Ни салюта, ни клятвы, ни общего сна.
Только я на краю, у последнего дёрна,
Где закончилась ты — моя злая страна.

...И когда меня спросят: «Кого вспоминаешь?»
Я отвечу без лозунгов, масок и слов:
Я в тебе. Я всегда был. И в землю врастаю,
Там, где гвоздь забивали, а ждали — любовь.

В.С. Высоцкий